Поиск

Православные выставки-
ярмарки: московские в 2017 г,
сокольнические

Пешеходные экскурсии
по Москве

Все московские выставки
в одном месте

Чудотворные иконы Афона

Икона дня

Строим храмы всем миром

Обзор росписей храмов
и монастырей online
Красота - великая сила.
Она может быть духовной.
Вы в этом месте уже были?

Иконы известных мастеров.
Их стоит увидеть.
Вы это уже видели?

Banners

Blue Flower

Источник http://simvol-veri.ru/xp/arximandrit-antonin-kapustin-i-russkie-svyatini-na-svyatoie-zemle.html

Архимандрит Антонин (Капустин)

Со времени крещения Руси, верующие русские люди проявляли особый интерес к Святой Земле и принимали живое участие в ее судьбе. Первое упоминание летописца о паломничестве в Святую Землю - это рассказ о Варлааме, игумене Дмитровском, в 1062 году ходившем на поклонение святым местам Палестины. Однако, около 1022 года прп. Феодосий Печерский (тогда еще отрок) встретил в Курске странника из Иерусалима. А народные предания относят начало паломничества ко времени св. Равноапостольного князя Владимира (былина о хождении в Иерусалим сорока калик со каликою). Не умалчивают столь древние источники и об опасностях, с которыми сопряжен был путь благочестивого паломника - игумен Даниил (XII век), например, замечает:

"Есть тот путь тяжек и страшен вельми, и безводен, суть бо горы каменны и высоки вельми..." [14] К тому же, помимо непривычного ландшафта, русские люди сталкивались с оскорблениями от фанатичного мусульманского населения, налогами, взимаемыми турецкими властями с иноземцев. Им приходилось ночевать в сырых и грязных сараях, исповедоваться у духовников, не знающих русского языка... Это лишь немногое из того, на что был обречен русский православный паломник в Палестине. И все же подобные условия не останавливали наших предков на пути в Святую Землю. Положение русских паломников несколько улучшилось после учреждения в Бейруте российского консульства, но оно не смогло оказывать действительно существенной помощи находящимся в Иерусалиме. И в 1847 году была утверждена Русская Духовная Миссия в Иерусалиме, имевшая своей целью заботу о паломниках, проповедь Православия "народным элементам", "которые постоянно колеблются в вере под влиянием агентов разных вероисповеданий и слишком легко отступают от Православия" [4], а так же поддержание хороших отношений с греческим духовенством и наличие в Иерусалиме "образца нашего благолепного служения" [4]. Главой Миссии являлся архимандрит (впоследствии епископ) Порфирий (Успенский), человек чрезвычайно умный и образованный. Ему удалось улучшить условия пребывания паломников на Святой Земле, но уже в 1853 году, из-за военного конфликта между Россией и Турцией, Миссия фактически прекратила свое существование. После заключения мира между странами, в 1857 году она была восстановлена, и во главе ее был поставлен епископ Кирилл (Наумов), личность, одаренная не менее своего предшественника. В 1864 году его сменил архимандрит Леонид (Кавелин), который вскоре был отозван по просьбе Иерусалимского Патриарха Кирилла, обвинившего Начальника Миссии в "беспорядочном, бесчинном и беззаконном поведении" [11]. И в 1865 году Начальником Миссии был назначен архимандрит Антонин (Капустин), о котором и пойдет речь далее.

 Улицы Иерусалима в 1963 году

Архимандрит Антонин, в миру Андрей Иванович Капустин, родился в семье причетника (позднее - священника) Ивана Леонтьевича Капустина, в селе Батурине Шадринского уезда Пермской губернии. Дед, прадед и прапрадед будущего архимандрита были священниками; мать его, Мария Григорьевна Варлакова, также происходила из семьи местного священника. [5]. Не удивительно, что в жизни семьи Капустиных самым важным был храм, и сына своего Иван Леонтьевич воспитывал в вере Православной, зажигая с ее помощью в душе Андрея свет Истины, развивая отзывчивость, чуткость, красоту душевную и понимание красоты. [5] Особенно этому способствовали природная впечатлительность и любознательность мальчика, его интерес к любым наукам. Грамоте его учил отец по Псалтири, а в 1826 году Андрей ушел учиться в Далматовское Духовное училище. Вот что сам отец Антонин говорит об этом времени, будучи уже на Востоке: "Давно все это было, и далеко от Византии, которую и тогда ленивый ум, впрочем, уже ловил всяким подходящим образом, а "наука", вооруженная "лозой" и "безобедом", постоянно искала закрыть от воображения, подставляя ему, вместо светлого видения, мрачный урок, урок, и больше ничего!" [8] Однако, несмотря на побои и зубрежку ненавистной латыни, архимандрит Антонин вспоминал Далматовскую обитель (где находилось училище) почти с нежностью в своих "Записках Синайского богомольца" (Труды Киевской Духовной Академии: 1871 г.- кн.2,4,8; 1873 г.- кн.5; 1873 г.- кн.3,5), и на смертном одре отписал ей, по духовному завещанию, кабинетный крест с алмазами [4] на память о воспитаннике и в благодарность за преподанные азы наук.

Проучившись пять лет в Далматовском Духовном училище, Андрей поступил в Пермскую Духовную семинарию для продолжения образования. Помимо латыни. преподавали Андрею французский, к которому он обнаружил склонность, по его замечанию, никем не поддержанную и не развитую.[5] В Перми проявилась страсть Андрея к "стихотворству" [5], не покинувшая его до самой смерти. Помимо прочего, Андрей никогда не оставался праздным: он читал, рисовал, играл на гуслях... Беспрестанные занятия порождали немало клеветы, которая причиняла боль чувствительному Андрею, но готовила к дальнейшим испытаниям, ожидавшим его на жизненном пути. А к 1836 году Капустину пришла мысль оставить Пермь и перейти в Екатеринославскую Духовную семинарию, где ректором был его дядя Иона (магистр Московской Духовной академии, впоследствии епископ Екатеринбургский), который брал на себя заботы о дальнейшем воспитании Андрея. [5] Именно в Екатеринославле, куда Андрей переехал в летом 1836 года, раскрылись его таланты, среди которых особенно выделялось знание греческого языка и любовь ко всему греческому. Недаром впоследствии патриарх Иерусалимский Кирилл говорил, что архимандрит Антонин знает греческий язык, как ни один природный грек, а сам отец Антонин признавался, что часто ловил себя на том, что думал по-гречески. [17] Кроме того, здесь была им написана стихотворная "Седьмица Страстей Христовых", изданная в Киеве в 1850 году. Однако, дядя настоял, чтобы в последнем классе семинарии Андрей проучился два года для лучшего изучения предметов. В Киевскую Духовную Академию он получает назначение лишь в 1839 году. [5]

В Киеве Андрей зарекомендовал себя отличным учеником. Одновременно с занятиями и расширением круга знакомств (профессора Академии, братия лавры) крепнет его христианское мировоззрение. Все четыре года в Киеве он непрерывно занимался самообразованием, и в 1843 году окончил полный учебный курс Академии вторым по разрядному списку студентов, [4] и был рекомендован отцу Ректору как кандидат на бакалаврство," [5] которое и получил 19 декабря 1843 года [5].

Два года прошли в усердном преподавании студентам Академии сначала немецкого, а затем греческого языка. Переломный момент наступил в 1845 году, когда Андрей испросил родительского благословения на принятие монашеского пострига, которое родители дали в письме от 20 января 1845 года [10]. 7 ноября Андрей Иванович Капустин был пострижен в монашество с наречением имени Антонин. "И странно, и страшно, и горько, и радостно... прошел этот памятный для меня день", - писал будущий архимандрит о своем постриге [5]. До сих пор не ясно, что же послужило толчком к принятию Андреем Капустиным решения, изменившего спокойный ход его жизни. Архимандрит Киприан таковым называет отказ Надежды Яковлевны Подгурской, которая предпочла Андрею его друга Серафимова [10]. Профессор же Дмитриевский указывает на пострижение в иночество Петра Семеновича Авсенева, друга и наставника Андрея Капустина, с которым тот поддерживал связь всегда, даже живя уже на Востоке [12]. Сегодня сложно судить, что из вышеизложенного было первостепенной причиной пострига, но, вероятнее всего, каждому событию Господь отвел определенную роль, которая должна была привести чувствительное сердце впечатлительного Андрея Капустина к монашеству.

3а постригом последовало рукоположение Антонина во иеродиакона (18 ноября 1845 года) и, 21 ноября, во священника [5]. Иеромонах Антонин остался преподавать в Академии обличительное богословие и библейскую герменевтику, что давалось ему с большим трудом, так как ответственность при подготовке к лекциям часто не давала отцу Антонину возможности отдохнуть хотя бы ночью, что при его болезненности было губительно [8]. Помимо преподавания, последние пять лет пребывания в Академии, отец Антонин занимался порученным ему исправлением русского перевода бесед Иоанна Златоуста на Евангелие от Иоанна [4]. В то время все более крепкая дружба связывала его с архимандритом Феофаном (Авсеневым), который стал нравственной опорой для молодого отца Антонина. Когда же в 1850 году архимандрит Феофан по болезни получил назначение в Рим (где скончался в 1852 году), у отца Антонина возникли неприятности по инспекции в Академии, и он решил искать себе место на Востоке. Сам он объяснял свое влечение детскими мечтами о Византии, приведшими к тому, что Русь стала казаться ему неполною, "тысячелетняя древность - слишком свежею, князь Владимир - лишь отблеском Царя Багрянородного. Душа пленилась уже другими образами." [6] "Человеку, любящему припоминать дни древние и помышлять о летах вечных, нет пригоднее места для этого,...как Византия, от которой и без того на русскую душу веет чем-то своим, близким, но таким давним, что теряются все различительные черты дорогого образа и остается в душе одно общее представление чего-то неодолимо влекущего..." [8] К этому стремлению отца Антонина Святейший Синод отнесся благосклонно и решил назначить его настоятелем при Афинской Миссии. 17 июня 1850 года отец Антонин получил пакет, адресованный "Настоятелю церкви Российско-Императорской Миссии в Греции, иеромонаху Антонину" [5], уведомлявший его о новом месте служения. Оставив преподавание, отец Антонин с радостью отправился в Афины, охваченный "чувством несказанного блага, какого-то духовного роста, жаления, умиления, забытья...Обратившийся уже весь в идеал, классический мир неотразимо влечет меня к себе..." [7] Именно это назначение впоследствии привело архимандрита Антонина к восприятию и переживанию идеи вселенскости Православия, и это же назначение заставило его навсегда покинуть Родину (еще раз он вернется в Россию, но ненадолго). Семилетняя педагогическая практика была для отца Антонина непрерывным процессом подготовки к будущей деятельности. Как бы предвидя дальнейшую свою судьбу, особенно много времени провел будущий Начальник Русской Духовной Миссии в Иерусалиме, изучая греческий язык и живопись, что позволило ему в дальнейшем заниматься археологией на Востоке.

 Улицы Иерусалима в 1963 году

С переездом в Афины начался самый интересный период в жизни отца Антонина: он находит свой научный путь и следует ему неуклонно, серьезно работает, благодаря чему его имя становится известным и авторитетным в научных кругах России и Греции. Время, когда отец Антонин приезжает в Грецию, необычно и интересно само по себе: в столице молодого эллинского государства начинает возрождаться культурная жизнь и национальное самосознание греков. В Афинах открывается университет, многие греческие ученые живут в столице. Отец Антонин сразу понял ту интеллектуальную среду, в которую попал; именно в Греции он почувствовал, насколько близки русские и эллины по вере, духу и истории. Но маленький греческий народ, не имея (в отличие от русского) достаточно сил проводить свою политику и подчинять все своему влиянию, искал поддержки извне и не смог сохранить культурное единство. Этому способствовал раскол общества на две партии: русскую, настаивавшую на контактах с Россией, и немецкую, искавшую помощи у Франции или Германии. Но основная масса народа все же уповала на Православную Россию, хотя Европа, сознавая опасность греко-русского сближения, смогла усилить настороженность балканских народов по отношению к русским и подтолкнуть Грецию к протестанским странам, стремившимся уничтожить святыню греческого народа - Православие. Отец Антонин занялся этим вопросом, и его оценка до сих пор не потеряла остроты и актуальности: подобное положение вещей он объяснил длительным порабощением греков и их подсознательной боязнью покушения на свободу Греции [9]. Стоит отметить, что и в Греции, и в России мнение отца Антонина признавалось авторитетным, и этот случай - не исключение.

Помимо научных изысканий, отец Антонин занимался и чисто хозяйственными вопросами, носившими, однако, более глубокий характер при ближайшем рассмотрении: неудобное положение посольской церкви на окраине города не устроило настоятеля, и он решил превратить в православный древний христианский храм святого Никодима, подаренный Греческой Палатой России в 1847 году. Так как Российская империя не приняла мер к его восстановлению," [4] отец Антонин занялся этим вопросом как своим частным делом, но, к его радости, Министерство Иностранных Дел признало полезность его деятельности и превратило церковь святого Никодима в посольскую. Отец Антонин же построил храму колокольню (хотя это было довольно трудно из-за многочисленных препятствий) и покрыл стены храма фресками с изображениями афинских святых, чтобы эти изображения носили характер "безграмотного училища для Афин во имя и славу самих Афин" [5]. А в январе 1853 года Святейший Синод признал отца Антонина достойным звания архимандрита за труды на греческой земле. Тогда же ему был пожалован уже упоминавшийся кабинетный наперсный крест с бриллиантами.

Константинополь. Церковь Святой Софии 

Три следующих года архимандрит Антонин занимался древними христианскими надписями, изучал Парфенон и предпринимал дальние поездки в целях знакомства с другими культурами. Неизгладимое впечатление на него произвело путешествие в Иерусалим. Бедственное положение русских паломников побудило отца Антонина написать письмо обер-прокурору Святейшего Синода графу Толстому, заставившее высшее русское управление задуматься о своих гражданах в Палестине. После путешествия на Афон отец Антонин пришел к неутешительным выводам о борьбе двух видов Православия: греческого и славянского, под влиянием которых он вынужден был находиться всю жизнь и о разногласии которых он всегда сокрушался. Но развитие этих мыслей было прервано новым назначением архимандрита Антонина.

В 1859 году, в связи с возникшим болгарским движением, митрополит Московский Филарет, ценивший ум и знания отца Антонина, рекомендовал Синоду перевести его в Константинополь на настоятельское место, что и было сделано в кратчайшие сроки [5]. В апреле 1860 года архимандрит Антонин получил сообщение о переводе, и уже в сентябре новый настоятель прибыл в Царьград, о котором мечтал с самого детства.Здесь его ждала бурная церковно-политическая жизнь. Архимандрит Антонин вошел в близкие и живые сношения с Вселенским Патриархатом, высшим греческим духовенством и русским дипломатическим корпусом, без поддержки которого в Константинополе никакая деятельность не была бы эффективной [13]. Новому настоятелю было поручено заниматься болгаро-униатским вопросом [4], выполнять некоторые поручения Синода в связи со вступлением на Вселенский престол патриарха Софрония и продолжить изучение Синайского кодекса Библии (начатое на Афоне в марте 1863 года). Разнообразие и щекотливость многих поручений требовали от отца Антонина дипломатичности и проницательности, отнимая время у занятий византологией, но эта дипломатическая школа пригодилась ему уже в Иерусалиме. Тем не менее архимандрит Антонин изучает рукописи, памятники археологии и искусства, предпринимает научные экспедиции, и вскоре его имя становится одним из самых известных среди византологов [10].

Патриарх Иерусалимский Кирилл II. 

Немало его мысли занимала и проблема постройки храма для православных Константинополя, открытого и доступного, так как церковь при посольстве была неудобна расположением (третий этаж здания посольства) и ограниченностью доступа на территорию [4]. Но служебные и личные дела, вынудившие отца Антонина выехать в Россию, остановили ход дела. 1863 год архимандрит провел на Родине, встречаясь с родными, друзьями и начальствующими. Встречался он также и с митрополитом Филаретом, по благословению которого и вернулся в Константинополь продолжать свое служение. В 1865 году архимандрита Антонина настигла весть о смерти отца [5], и, пытаясь совладать со своим горем, он отправляется в последнюю поездку по Румелии (Македонии, Фессалии и Эпире). Опубликованные путевые дневники "Из Румелии" (1886) и "Поездка в Румелию" (1879) являются ценнейшим источником сведений по археологии и истории для всех интересующихся ими и в наши дни. На обратном пути отец Антонин заехал в свои любимые Афины, но по пути он получил телеграмму, вызывавшую его немедленно в Константинополь. Прибыв в Царьград, архимандрит Антонин получил синодальный приказ, командировавший его в Иерусалим "в качестве следователя и временно заведующего Иерусалимской Духовной Миссией" [5] после вынужденного ухода архимандрита Леонида (Кавелина) [5].

Это был еще один поворот жизненного пути отца Антонина: 1 сентября он простился с Царьградом и отправился к месту нового назначения. Через одиннадцать дней он вступил в Иерусалим, даже не предполагая, что после многолетней работы именно здесь ему "придется сложить старческие кости на вспаханном поле" [5]. Но прежде чем приступить к рассмотрению деятельности архимандрита Антонина в Палестине, необходимо кратко охарактеризовать само положение русского церковного дела на Востоке до приезда в Иерусалим нового Начальника и мировоззрение отца Антонина, сложившееся к этому времени.

Итак, в 1847 году была основана Русская Духовная Миссия в Иерусалиме для упрочнения влияния Русской Православной Церкви на Востоке. Однако, первый ее Начальник, архимандрит Порфирий (Успенский), сперва был послан в Палестину в качестве паломника, чтобы снискать расположение греческого духовенства и лучше понять, какие меры стоит принять для улучшения быта паломников [4]. Поездка оказалась совершенно бесполезной, так как Министерство Иностранных Дел не доверяло лицам, непринадлежащим его ведомству. И все же через год Миссия была официально утверждена с архимандритом Порфирием во главе [1]. О целях работы Миссии уже говорилось в начале данной статьи, но была среди них одна, вызывавшая недоумение у всех Начальников: "Преобразовать мало-по-малу греческое духовенство, возвысить оное в собственных его глазах столько же, сколько в глазах православной паствы" [4]. Таким образом, Святейший Синод сразу же ограничил деятельность Миссии, поскольку выполнить это поручение было практически невозможно. По утверждению профессора протоиерея Титова, осуществлению поставленных перед Миссией задач мешало то, что она не имела "самого важного и существенно необходимого условия - влияния на греческое духовенство, ни канонического, ни исторического, ни политического. Да и сама задача - преобразовать греческое духовенство - была чем-то совершенно новым в истории наших сношений с православным Востоком... Русская Церковь всегда занимала второе (после Греческой) место и не могла занять иного по церковным постановлениям, так как первая была духовной дщерью второй... История никогда не видела нас в качестве учителей и преобразователей Греческой Церкви и греческого духовенства. Мы к этому были совершенно не подготовлены... А между тем одному архимандриту (Порфирию) с одним иеромонахом и двумя молодыми людьми поручалось преобразовать греческое духовенство, причем в то же самое время архимандриту и его сотрудникам строго внушалось не придавать себе официального положения, не вмешиваться в дела патриархии и, в крайнем случае, ограничиваться одним предложением советов [16]. А Иерусалимский Патриарх видел в Начальнике Миссии лишь своего ученого секретаря, оплачиваемого русской казной, и был не против таких деятельных помощников, "пускай бы они при этом назывались Начальниками Русской Духовной Миссии" [15]. 

Архимандрит Порфирий Успенский

Архимандрит Порфирий успел открыть арабскую типографию, эллино-арабское училище и семинарию Святого Креста до начала Крымской войны, после окончания которой влияние России на Востоке пошатнулось и изменилась направленность деятельности Миссии. Ее повторное открытие (из-за военных действий Миссия архимандрита Порфирия была распущена) происходило по инициативе Министерства Иностранных Дел, решившего, что это будет наилучший способ упрочения положения России в Палестине. Начальником был избран архимандрит Кирилл (Наумов), срочно рукоположенный во епископа Мелитопольского. Что особенно удивляет в истории данной Миссии, так это полная неосведомленность Иерусалимского Патриарха Кирилла II о планах России: его весьма обидело такое отношение и он акцентировал внимание российского дипломатического корпуса на том, что принимает новую Миссию по указанию Порты и считает ее гражданско-политическим учреждением. Возможно, так оно и было в самом начале, но епископ Кирилл сумел установить дружеские отношения с Патриархом (вернувшимся в Иерусалим из Константинополя, где Патриархи жили с XVI века), что помогло Миссии выйти из подчинения светской власти. В то же время Русское Консульство было перенесено в Иерусалим (для большего престижа России), и активно занялось борьбой против Миссии, что представляется весьма странным, так как ранее оно вообще не интересовалось русским делом в Иерусалиме. Но с созданием в Петербурге "Палестинского Комитета" под председательством великого князя Константина Николаевича и укреплением агентства "Русского Общества Пароходства и Торговли" (которое должно было проявлять заботу о паломниках) у Консульства появились союзники в борьбе против Духовной Миссии. А если учесть еще и переплетение функций трех этих учреждений, то картина становится крайне запутанной, и, возможно, пройдет еще немало лет, прежде чем исследователи смогут с уверенностью сказать, что же побудило светские организации вести войну против Русской Духовной Миссии в Иерусалиме. Но, так или иначе, а епископ Кирилл был отозван в 1864 году, а на его место пришел ближайший его помощник, иеромонах (потом архимандрит) Леонид (Кавелин), вначале хорошо принятый Патриархом Кириллом и отозванный через год по просьбе того же Патриарха. На этот раз виной всему было то же столкновение интересов Консульства и Миссии: консул и высшее иерусалимское духовенство решило, что от архимандрита избавиться будет проще, чем от епископа, оклеветав его и погубив его репутацию. Но митрополит Московский Филарет, будучи человеком умным и многоопытным в подобных интригах, принял архимандрита под свое покровительство и тот был переведен в Константинополь. А временным назначением архимандрита Антонина на должность Начальника Миссии митрополит подчеркивал свое неприятие произошедшего и советовал новому Начальнику принять Миссию в управление, "извлекая из несчастного опыта предшественника правила осторожности" [11]. После пребывания в Константинополе архимандрит Антонин уже понимал, как надлежит вести себя в крайне "нездоровой" среде греческого духовенства той поры. Кроме того, у него сложилось четкое представление о проблемах Церквей Православных и о мерах, которые стоило бы принять.

Освящение воды на Иордане в Крещенский сочельник

Изучая Восток, отец Антонин стремился постичь стиль восточной церковной жизни: обращал внимание на сребролюбие греческого духовенства, объясняя его малообеспеченностью, скорбел об утерянной нами простоте богослужения, памятуя, что на Востоке она нередко превращалась в небрежное отношение к святыне, удивлялся тому, что то многое, о чем в России только мечталось православным, в Греции свободно осуществлялось под игом султана, а все, ставшее на Родине мертвым словом учебника по церковной истории, было на Востоке живо и действенно. К сожалению, в ту пору в России о Греческой Церкви судили люди, в этом вопросе малокомпетентные и далекие от Церкви по своему воспитанию. Именно они писали проекты преобразования греческого духовенства, обращая внимание на его отрицательные стороны и забывая о его роли в истории Православия. Подобные деятели и создавали трения между русским и греческим народами, желая покорить себе все и вся... Отец Антонин, видя опасность, исходящую от них, ратовал за необходимость налаживания постоянных сношений между Русской и Константинопольской Церквями, которую почувствовало и греческое духовенство [11]. Архимандрит Антонин нередко выполнял поручения Синода, касающиеся этого вопроса, и свое назначение в Иерусалим воспринял как одно из таких поручений, выполнение которых длилось обычно не больше года [5].

11 сентября 1865 года отец Антонин прибыл в Иерусалим, где был торжественно встречен русскими членами Миссии и довольно прохладно - Патриархом Кириллом, так как последний ожидал письма Синода, которое не было ему передано по неизвестным причинам. Таким образом, новый Начальник сразу же столкнулся с неприятием его высшим греческим духовенством, а именно архимандрит Антонин должен был расследовать дело, связанное со скандалом вокруг имени архимандрита Леонида, чем он и занялся незамедлительно. Это дело положило начало его служению в качестве Начальника Миссии, ибо здесь он проявил свой дипломатический талант: завоевав расположение Патриарха, отец Антонин сумел выявить истинную причину скадала (а ею послужила личная неприязнь некоторых членов Миссии к архимандриту Леониду и использование этого консулом, который представлял события Иерусалимскому Патриарху, заведомо их искажая [4]), сохраняя при этом хорошие отношения и с бывшим Начальником, которому приходилось указывать на некоторые ошибки [4]. Личное обаяние и ум архимандрита Антонина сослужили ему хорошую службу, и он не стал очередной жертвой консульских интриг, не запутался (как того ожидали) в расследовании и, таким образом, довольно успешно начал свою деятельность в Иерусалиме.

После выяснения неприятных ему обстоятельств порученного дела, архимандрит Антонин принялся за изучение Миссии и положения Греческой Церкви в Палестине. Он попытался сразу же завязать знакомство со Святогробским братством и быстро пленил их своим обаянием. Настоящего помощника и друга отец Антонин обрел в лице "великого простеца во Христе Иисусе", "нелестного раба Божия" патриарха Кирилла. При его участии архимандрит Антонин смог хорошо изучить греческое богослужение и издать ряд статей о нем. В 1868 году "за горячее благочестие и ревность о Гробе Господнем" патриарх Кирилл наградил своего друга крестом с частицей "Животворящего Древа" при особой грамоте [4]. В тот же год Россия получила Синайский кодекс Библии в свою собственность [4], в чем немалая роль принадлежала отцу Антонину, ведшему переговоры, а в 1869 году, по ходатайству патриарха Кирилла, архимандрит Антонин был утвержден в должности Начальника Миссии [4]. Это назначение не укрепило его позиции, так как Консульство продолжало свою борьбу, обострившуюся в 1872 году, когда патриарх Кирилл, не подписавший болгарскую схизму, был вынужден оставить патриарший престол. А так как новый патриарх Прокопий не был признан частью арабского духовенства, недоброжелатели поспешили обвинить в этом Миссию. И заслуга архимандрита Антонина заключается в том, что, не имея определенных инструкций из России, он занял выжидательную позицию (несмотря на свое мнение о незаконности низложения патриарха Кирилла) и не вверг Миссию в круговорот событий, развивавшихся в ту пору довольно бурно. Напряжение в отношениях Миссии и Патриархии сохранялись довольно долго (благодаря все тому же Консульству, обвинявшему отца Антонина в неподчинении несуществующим синодальным указам относительно Патриарха [5]). Начальник предпринимал шаги для улучшения отношений, и даже предложил поставить Миссию в прямую зависимость от Синода или превратить ее в одну из посольских церквей [4], но Синод решил подождать с решением, а вскоре патриарх Прокопий был низложен, и на его место пришел представитель Святого Гроба в Смирне Иерофей. Восемь лет его пребывания на патриаршем престоле принесли Миссии временное "потепление" отношений с Патриархией, которое вскоре было опять сведено к скрытой вражде Консульством и преобразованной из Палестинского Комитета Палестинской Комиссией [4], более могущественной, чем раньше, и начавшей вмешиваться даже в дела Патриархии. Еще более положение ухудшилось в 1882 году, когда, по смерти патриарха Иерофея, законно избранный на патриарший престол 29-летний архимандрит Фотий (Пероглу) [4] был объявлен неподходящим "по молодости лет" и, под давлением Порты, был утвержден архиепископ Фаворский Никодим (ставленник российских дипломатов). Для Миссии это назначение было катастрофическим, так как архимандрит Фотий был человеком благородным и рассудительным (именно он, уже патриарх Александрийский, помогал русским во время Первой Мировой войны), к тому же он был другом отца Антонина до самой смерти последнего. Патриарх же Никодим, живший все время в Москве и не знавший лично Начальника Миссии, верил его врагам и требовал упразднения Миссии, а условием своего переезда в Иерусалим ставил удаление отца Антонина [4]. Этот период в жизни отца Антонина был одним из самых тяжелых: Патриарх постоянно вмешивался в дела Миссии, грозил наказаниями за малейшую провинность (с его точки зрения, таковой являлось, например, ношение шляп членами Миссии во дворе русской церкви [4]), настаивал, чтобы все требы совершались исключительно греческим духовенством. Против этого отец Антонин счел необходимым выступить открыто, так как, по его словам, Патриарх забыл или не хотел знать, что непонимание исповедующим языка исповедуемого равно отрицанию самого таинства и является "антиканоническим" и "антихристианским" [4]. Таким же неприемлемым считал отец Антонин и "тайный постриг" русских паломниц греческим духовенством ради получения их имущества после смерти постриженных и использования их для сбора денег в России [1]. Начальник Миссии не раз обращал внимание Синода на этих лиц и рекомендовал переселять их на русскую территорию в Горней [4], но в России закрывали глаза на происходящее в Иерусалиме, хотя архимандрит Антонин характеризовал это как эксплуатацию русских паломников. А так как именно Миссия первоначально должна была заботиться о паломниках, для чего необходимо было улучшить быт последних, устраивая дома для размещения приезжающих, отец Антонин решил действовать самостоятельно, не дожидаясь синодальных постановлений, и начал приобретать в Палестине земли. Это поставило Миссию в довольно щекотливое положение относительно Консульства, так как последнее должно было следить за недвижимостью России на определенной территории. Ввиду этого Палестинская Комиссия решила использовать подобные разногласия и преобразовать Миссию в Настоятельство при Консульстве [4]и уже был готов указ Синода [4] (что было выгодно Палестинской Комиссии, так как она получила бы все имущество Миссии), но граф Е. В. Путятин, хорошо относившийся к отцу Антонину, ходатайствовал перед императрицей Марией Александровной о недопущении закрытия Миссии, и государыня приостановила ход дела [3]. Казалось, архимандрит Антонин одержал победу, но на самом деле травля его продолжилась.

В числе зданий, составлявших русский поклоннический приют в Иерусалиме был и дом Миссии, постепенно перешедший в ведение Консульства, хотя для последнего и был отведен участок в центре Иерусалима. Посторонние лица, начавшие появляться в Миссии с переездом в здание Консульства стесняли поклоннический приют, превнося в него светский мир, чуждый понятиям и взглядам паломников [1]. Отец Антонин возбудил ходатайство об избавлении Миссии от излишних элементов и о территориальном отделении Миссии от Консульства, что было позволено лишь в 1890 году указом Синода №1985 [4]. Архимандрит Антонин с радостью принял здание, переходившее под его начало, и - там многочисленные перестройки. превратившие дом в удобный приют для паломников и обитель для членов Миссии.

Архимандрит Антонин (Капустин), окруженный сотрудниками, русскими паломниками и благотворительницами, возле церкви Вознесения на Елеоне, в последние годы своей жизни

Но недоброжелатели Начальника Миссии, обвинявшие его во многих грехах, стали действовать более изощренно: орудиями их стали А. Ушинский и Ю. Добрынин (псевдоним), писавшие памфлеты и гнусные романы про отца Антонина (например, "Пейс-Паша и его консорты". СПб. 1881), успешно распространявшиеся на Святой Земле и в России. И хотя архимандрит Антонин внешне и относился к такого рода творчеству презрительно, он не могло не задевать его:"Мне до смерти хочется ответить безумному по безумию его..." [12], - писал отец Антонин, На защиту Начальника Миссии встал и Н. В. Хитрово, писавший Победоносцеву, что все написанное - не более чем клевета, так как он знает архимандрита Антонина и может доказать ложь всего о нем написанного [12]. К сожалению, на отца Антонина подобные издевательства оказали сильное влияние, и он перестал выходить из Миссии без особой официальной необходимости. Но народ стал приходить к нему за советом и утешением [5], в России усилился интерес к Святой Земле - это утешало Начальника Миссии. На Родине тем временем было основано Императорское Православное Палестинское Общество (1882) под председательством великого князя Сергея Александровича, организация, созданная (отчасти) вместо Палестинской Комиссии, но продолжившая дело борьбы с Миссией и ее Начальником. Однако, отец Антонин уже не интересовался интригами. В данной статье представляется невозможным описать все детали взаимоотношений архимандрита Антонина с Иерусалимскими Патриархами, Консульством, Палестинским Комитетом и организациями, его заменившими, поэтому, дав обзор всего происходившего в период, когда архимандрит Антонин был Начальником Миссии, уместно перейти к рассмотрению церковной деятельности отца Антонина, плоды которой вызывают различные споры и даже конфликты по сей день.

Еще в Афинах отец Антонин писал в Синод (после первого своего посещения Палестины), спрашивая, что же должна представлять собой Русская Духовная Миссия в Иерусалиме и чем она является сейчас: "Если Миссия наша монастырь, то она слишком мала и не важна для того; если гостиница для русских паломников, то слишком велика и важна, чтобы быть тем; если она просто только противовес патриархов армянского и латинского и епископа протестанского, то она необходимо должна иметь у себя огромные средства и кроме того одно лицо с сильным политическим весом, иначе она будет не только бесполезна, но и прямо вредна для нас, окончательно уронивших свой авторитет на Востоке... Если она, наконец, есть тайный контроль над Патриархией, то она мало того, что вредна общему делу Православия, но и весьма полезна врагам его..." [10] Поняв на собственном опыте неразрешимость этого вопроса, отец Антонин решил отойти от административной деятельности, борьбы с недоброжелателями и заняться тем, что могло бы действительно принести пользу Церкви, Отечеству и исторической науке.

Имя архимандрита Антонина неразрывно связано с русскими землями в Палестине, с археологическими раскопками, на них проведенными, с прекрасными храмами, приютами и подворьями, построенными на этих землях. Многое из созданного отцом Антонином мы потеряли в годы советской власти, что-то осталось в ведении Миссии, а свои права на отдельные участки Русской Православной Церкви приходится отстаивать перед враждебно настроенными странами, именуемыми мировым сообществом. На одном из таких участков находится великая святыня - Дуб Мамврийский, и именно это приобретение отца Антонина стоит вспомнить первым, как главное, что он смог принести в дар своей Церкви и Отечеству.

Католиков, протестантов и мусульман. Русским в XII веке принадлежал монастырь Богородицы, а к XIX веку все владения составляли "Русские постройки" (современная территория Миссии). Архимандрит Антонин понимал, что этим нельзя ограничиваться, но бюджет Миссии был весьма скудным (14650 рублей в год) [4], и, хотя к 1890 году сумма содержания Миссии возросла почти в два раза [4], увеличилось и число служащих, на нужды которых эти деньги и расходовались. Поэтому отцу Антонину, твердо решившему заняться расширением владений Миссии, приходилось рассчитывать только на помощь паломников и собственные скудные средства (помимо прочего, Консульство запрещало устанавливать кружки для сбора пожертвований на содержание Миссии). Немалую трудность представляло для отца Антонина и турецкое законодательство, разрешавшее приобретать земли только частным лицам и только подданным Порты. Но эту трудность помог преодолеть верный помощник Начальника и драгоман Миссии Я. Е. Халеби, на имя которого и приобретались все земли. Отец Антонин прекрасно понимал, что инославная пропаганда отчасти сильна и своими владениями, поэтому Начальнику Миссии представлялось необходимым бороться с этим явлением его же оружием. Дуб Мамврийский, около которого Святая Троица явилась Аврааму в виде Трех Странников (Быт. Х1И,18, XVIII, 1-5), находился в самом центре мусульманского фанатизма - в Хевроне. Владел им некий Ибрагим Шаллуди, дороживший своей собственностью отнюдь не из религиозных соображений: если христиане и добирались до Дуба, то Шаллуди продавал им листья, веточки и сучки, получая тем самым некоторый доход. Но, тщательно все разведав, отец Антонин пришел к выводу, что Ибрагим может согласиться продать святыню. И, зимой 1868 года, драгоман Миссии Халеби, снабженный отцом Антонином деньгами, отправился в Хеврон под видом купца из Алепо. Дело в том, что среди местного населения бытовало поверье, что ислам погибнет, как только в Хевроне зазвучит колокольный звон [10], поэтому возможность купить Дуб от лица Миссии была полностью исключена. После долгих и томительных переговоров, немалых "бакшишей", столь необходимых в той среде, Шаллуди продал участок Халеби: официальная цена равнялась 143 наполеондрам (хотя на деле Халеби заплатил около 200) [5]. 1 октября 1868 года отец Антонин уже имел на руках документ, составленный по всем турецким законам на имя его верного Халеби, который отныне являлся владельцем Дуба с прилегающим к нему участком [1]. "Торжеству и радости не было конца", - пишет отец Антонин [5].

Святая Земля. Елеон.Русский Спасо-Вознесенский женский монастырь. Колокольня обители (Русская свеча)

С приобретением в собственность этого участка земли и Дуба Мамврийского заботы отца Антонина только возросли: он решил "округлить" свои владения и занялся покупкой близлежащих земель [5]. Несмотря на сопротивление местного населения и турецкой администрации. Начальник Миссии добился своего, и площадь участка составила около 72 355 кв. метров. (Особенную трудность представляли переговоры по приобретению земель уважаемого в народе шейха Салеха Мжагеда. Против этой сделки восстал весь хевронский меджлис [5], но благодаря такту отца Антонина и изрядных "бакшишей" участок был ему продан [5]). 12 июня 1869 года Начальник Миссии совершил первую Божественную литургию [5] на месте явления Святой Троицы Аврааму. Однако, для благоустройства приобретенного участка требовалось немало средств, и архимандрит Антонин обратился за помощью к архимандритам трех Лавр российских [5]. Так же немалую долю пожертвовали частные лица, и к апрелю 1873 года было собрано 11 тысяч пиастров [5]. Но благоустройство территории началось значительно раньше, в 1870 году, когда был заложен сторожевой дом [5], на участке посажены молодые дубки[5] и разведен виноградник [5]." Главной же целью отца Антонина было устроение христианского "дома молитвы" в самом центре фанатизма мусульман. Но турецкое правительство добилось в Консульстве обещания, что Миссия не будет иметь при Дубе ни монастыря, ни церкви [4] (а первоначально было запрещено даже воздвигать постройки на участке [5]). Но гибель трех паломников 22 февраля 1868 года от внезапного снегопада [1] вынудила власти разрешить постройку поклоннического приюта [5]. Отец Антонин не замедлил воспользоваться этим разрешением и выстроил обширный и хорошо обставленный дом для паломников на самой вершине горы, от дома к Дубу проложил дорогу [5], весьма необходимую для удобства приезжающих, и окружил виноградник каменной стеной. Над самим же Дубом заботами отца Антонина был сделан железный навес, а основание ствола опоясано каменным фундаментом, на котором и совершалось богослужение до постройки храма, начатого в 1907 году при архимандрите Леониде (Сенцове) и освященного в 1925. Трепетные евангельские воспоминания навевает христианскому сердцу вершина Елеонской горы, приобретенная отцом Антонином одной из первых. В 1865 году, по приезде в Иерусалим, архимандрит Антонин обратил внимание на новую обитель на Горе Елеонской, принадлежавшую французской герцогине де ла Тур-д'Овернь и названную ею Pater Noster, так как, согласно неосновательному преданию [1], на месте обители Господь преподал ученикам общехристианскую молитву Отче Наш. Но, исследовав подробнее дело герцогини, отец Антонин понял, что эта постройка служит лишь началом латино-французкой пропаганды и цель ее - овладеть местом Вознесения Господня. Разумеется, Начальник Русской Духовной Миссии не мог спокойно отнестись к подобному явлению латинской пропаганды, особенно ели учесть, что она и так хорошо утвердилась к тому времени на Святой Горе. И, узнав о продаже земли рядом с Pater Noster, отец Антонин захотел ее купить и начал переговоры с владельцем. Но, когда сделка была уже согласована, драгоман французского консульства дал вдвое большую сумму и документально закрепил покупку [1]. Потерпев здесь неудачу, отец Антонин обратил свои взоры на самую вершину Горы, частично занятую гумном, кладбищем, и частными садами. Выбор был не случайным: в трудах Димитрия Ростовского архимандрит Антонин прочел, что у Ирода на Елеоне был дворец, где, возможно, погребена голова Иоанна Крестителя. Кроме того, с IV века на Горе располагалось множество христианских монастырей [15], и это не менее дворца Ирода интересовало Начальника Миссии. Центральный участок был куплен драгоманом Миссии Халеби в марте 1870 года [1], а позже к этим землям были присоединены еще несколько участков [5], в результате чего образовалась довольно обширная русская территория, на которой было открыто много древностей христианской эпохи. Для историка Елеон представляет большой интерес своими древними базиликами и монастырями (преимущественно греческими и армянскими). В IV-VI веках церкви на Елеонской горе строились преимущественно без куполов, чтобы постоянно видеть небо, куда вознесся Спаситель. Отец Антонин произвел раскопки многих этих древних храмов и обнаружил, помимо всего прочего, необыкновенные мозаики и погребальные пещеры с весьма ценными надписями [5]. Но первейшей его заботой была постройка храма и корпусов для предполагавшегося им на Елеоне мужского монастыря. Планирование и чертежи всех зданий принадлежат самому архимандриту Антонину [5].


Святая Земля. Яффа. Вид монастыря святого апостола Петра

На другом участке, ближе к месту Вознесения Христа, было найдено основание древней церкви с полностью уцелевшим полукружием алтаря, иконостасной перегородкой и мраморным полом [1]. И, под предлогом ее восстановления, отец Антонин начал строить новый храм с куполом софийского образца, но строительство велось очень медленно из-за недостатка средств, так что к началу русско-турецкой войны здание церкви было доведено до уровня окон. Ввиду военных действий между Россией и Турцией, отец Антонин и все члены Миссии были вынуждены переехать в Афины по требованию Порты [5], оставив все имущество германскому консулу [4]. Но и в Афинах архимандрит Антонин не переставал обдумывать свои дальнейшие приобретения и постройки, а так же подыскивать строительный материал (мраморные колонны) для храма на Елеоне [5]. Получив в мае 1878 года разрешение вернуться в Иерусалим, Начальник Миссии приступил к своим давно начатым делам [5].

 

Но препятствием для строительства была не только война: одно время Реуф-паша, губернатор Иерусалима, запретил отцу Антонину возводить храмы в Горней и на Елеоне, потребовав султанский фирман. Работы были прекращены до получения требуемого документа [5]. Начальнику Миссии опять помогло его личное обаяние: к нему весьма благосклонно относился видный чиновник Серай Салим-эфенди (по слухам, большой любитель чаепития - на этой почве и сошлись интересы арабского чиновника и русского архимандрита), помогавший ему преодолевать бюрократические препятствия Порты. Одновременно с храмом возводилась на самой высокой точке Горы колокольня, строительство которой (как и храма) отец Антонин контролировал лично, часто наведываясь в Елеон или наблюдая за работами в подзорную трубу из окна здания Миссии. Наконец, к 1886 году на развалинах вырос новый храм, и патриарх Никодим изъявил желание лично его освятить, но ожидал приглашения Святейшего Синода из России [1]. Таковое было получено [4], и 8 июня 1886 года состоялось торжественное освящение елеонской церкви во имя Христа Спасителя. Перед началом Божественной литургии патриарх Никодим обратился к отцу Антонину с благосклонным словом, проникнутым идеей единения церковного, благословляя его на дальнейшее служение на Святой Земле [1]. Патриарх согласился признать воздвигаемые отцом Антонином храмы принадлежащими (приписными) к Свято-Троицкому собору в русских поклоннических заведениях [1] (что особенно полезно вспомнить сегодня, когда ведется спор о бывших русских владениях и легитимности их экспроприации). Вместе с храмом была освящена и колокольня с отличными колоколами, самый большой из которых весит 308 пудов (он был доставлен из Яффы собственными силами богомольцев) [4]. С верхней галереи этой колокольни в ясные дни можно увидеть панораму Палестины, и весь земной путь Спасителя окидывается единым взором.

Святая Земля. Яффа. Гробница праведной Тавифы 

Но наиболее излюбленным местом пребывания паломников стала все же Горняя, предполагаемая местность "града Иудова", где родился Предтеча Христов и где Богоматерь провела три месяца, гостя у праведной Елисаветы. Эти земли, называемые еще Айн-Карем, избрал для своей деятельности латинский миссионер из крещеных евреев Ратисбон, основатель конгрегации Сионских сестер. Обладая огромными материальными средствами, он выкупил у арабских насельников участки земли, названные "Magnificat", где была устроена школа для детей, часовня и монастырь в честь Рождества Предтечи. Ратисбон хотел со временем присовокупить к католическим владениям и восточную часть холма, но архимандрит Антонин пресек это намерение. На холме находился дом, принадлежавший арабу-католику, драгоману французского консульства, Ханна (Иоанну) Карно Джелляду. Хозяин предложил свои владения Ратисбону, но запросил за них 200 тысяч франков. Миссионер вынужден был воздержаться от покупки, а озлобленный на него Джелляд обратился к отцу Антонину, снизив цену до 70 тысяч. Сделка состоялась 15 февраля 1871 года, и ходжет (купчая) был составлен на имя Халеби [1]. Но покупке предшествовали долгие переговоры, связанные с невозможностью Миссии выплатить всю сумму. П.П. Мельников, вызвавшийся найти в России деньги для покупки участка [5], делал все возможное, но удалось собрать лишь 20 тысяч рублей (две трети требуемой суммы). Джелляд уступил, и участок перешел в собственность отца Антонина. Как и в случае с землями на Елеоне, Начальник Миссии приложил усилия к расширению владений, и в итоге получил ценное имение, площадью около 228 777 кв. метров, деятельное участие в благоустройстве которого принимал лично: на склонах гор были посажены кипарисы, виноградники, миндальные и масляные деревья [5].

Заботясь об удовлетворении духовных нужд паломников и возвратившихся в лоно Православной Церкви, отец Антонин устроил в Горней церковь, сначала в палатке, а потом в доме, отведенном для приезжающих на поклонение святыням [4]. По его же просьбе Патриарх назначил в церковь священника из арабов, которого приняла на содержание Иерусалимская Патриархия, а квартиру предоставила Русская Духовная Миссия.

В 60-х годах Палестинская Комиссия купила совместно с францисканским монастырем (находившемся на месте, где, по преданию, стоял дом Захарии и Елисаветы) небольшой участок, намереваясь построить там приют для паломников. Но сделано этого не было, и русские поклонницы, посещавшие святыню и застигаемые ночью, часто ночевали у ворот католического монастыря, который по уставу не впускал в свои стены женский пол [1]. Приобретения отца Антонина решили эту проблему, и русские паломницы нашли ласковый приют и отеческую заботу в новом паломническом доме. Вскоре, в целях поддержания Православия среди местного населения и противодействия латинской пропаганде, отец Антонин решил строить в Горней "русско-арабский храм" [5] (по совету Иерусалимской Патриархии и Консульства) [5], и, для сбора средств на это благое дело, в Россию отправилась деятельная матушка Леонида [5]. Отец Антонин, в свою очередь, выбрал место для храма и нашел мастера, который согласился строить храм за 250 наполеондров (сделка была заключена 10 июля 1880 года), но затем повысил цену до 300. Тот же мастер был приглашен для возведения колокольни по чертежам отца Антонина [5].

Но постройка храма принесла Начальнику Миссии немало неприятностей. "Первоначально он договорился с настоятелем католического монастыря Иоанна Предтечи о свободе действий на приобретенной земле, но, после назначения нового кустода Святой Земли в Иерусалиме, "сосед" отца Антонина был смещен за покровительство схизматическим тенденциям айн-каримцев. А в апреле 1881 года Реуф-паша (по настоянию католиков [4]) потребовал прекратить работы до получения султанского фирмана [2], который был выдан уже во второй половине 1881 года по ходатайству Русского правительства [4]. Не приветствовала постройку храма и Иерусалимская Патриархия, так как патриарх Иерофей (согласно его письма митрополиту Исидору, первенствующему члену Синода) счел себя оскорбленным тем, что архимандрит Антонин не уведомил его о постройке храмов и отступил подобными действиями от церковных канонов. Но в то же время Патриарх намекал, что братская грамота от Святейшего Синода может исправить дело. Грамота эта была отправлена в Иерусалим, и в ней митрополит Исидор просил Его Блаженство не только простить архимандрита Антонина, без злого умысла совершившего такой проступок, но и благословить освящение храмов на Елеоне, в Горней и в Гефсимании (святой Марии Магдалины). Патриарх Иерофей остался весьма доволен таким вниманием и более не препятствовал постройке. А так как из России постоянно присылались пожертвования на храм, в начале 1882 года работа подошла к концу, но патриарх Иерофей скончался, и возникли новые затруднения: консул всячески пытался оттянуть освящение, но отец Антонин, пользуясь расположением местоблюстителя Патриаршего Престола, получил устное благословение на перенесение антиминса из временной церкви в новую, а 14 февраля 1883 года, не ожидая письменного разрешения, сам совершил Божественную литургию и чин освящения [4]. Это действие не произвело никакого впечатления на церковные власти, и отец Антонин получил замечание, что так стоило поступить уже давно для прекращения скандала [4].

Горненский женский монастырь в Эйн-Кареме

Благоустраивая Горненский участок, Начальник Миссии мечтал устроить там приют для тех паломниц, кто хотел окончить дни свои на Святой Земле, "образцом которому должен был послужить устав древнего скитского жительсва, в основу которого будут положены тайноводственные слова вдохновенной иконы Богородицы" [18]. Все земельные владения в Горней были разбиты на маленькие участки, где насельницы должны были строить келью и устраивать при ней садик, переходившие ей в пожизненное владение с правом передачи по наследству другому лицу, после смерти которого участок отходил к Миссии. Келья могла быть построена и украшена исключительно по вкусу насельницы, без каких-либо обязательных правил, что особенно привлекало паломниц. Отец Антонин сам составил подобные правила для живущих в Горней (данные общине в январе 1886 года), насельницы подчинялись непосредственно ему; единственными местами, где встречались отшельницы, были храм и трапезная. Этот уклад изменился после смерти архимандрита Антонина, так как домики начали продавать, и в обитель проникли посторонние, были назначены "старшие сестры", пожалованные наперстными крестами [10].

Стараниями отца Антонина Синод установил праздник "Целования", совершаемый и в наши дни 30 марта, если Благовещение не совпадает с Лазаревой субботой, Страстной седмицей и первыми пятью днями Пасхи, когда праздник переносится на пятницу Светлой недели); с крестным ходом икона Благовещения переносится в Горнюю. Крестный ход из Горней встречает чтимый образ иконой Целования Богородицы с праведной Елисаветой, и он остается в обители до 24 июня в память пребывания Божией Матери. Архимандритом Антонином написана служба на этот праздник, утвержденная указом Синода № 2416 от 5 августа 1883 года.

Некоторое время отец Антонин пытался "поставить в Вифлееме Россию на твердую ногу" [1], но по многим причинам это оказалось безуспешным, поэтому он все свое внимание обратил в противоположный уголок Палестины, Яффу. В этом городе православные паломники уже давно выходили на молитву на большой пустырь, возле которого находилось несколько иудейских гробниц, в одной из которых, вероятно, была погребена св. Тавифа после ее второго успения. Место это принадлежало двум владельцам, и они были согласны продать свои земли относительно недорого. В данном деле отцу Антонину очень помог отец Якова Халеби, живший в Яффе, и 18 августа 1869 года яффский участок был оформлен на имя помощника Начальника Миссии, неоднократно уже оказывавшего отцу Антонину подобную помощь. Земли стоили Миссии 150 наполеондров, взятых из свечных сумм. "Стоило бы 500, но спасибо старому и новому Халеби", - пишет отец Антонин [5]. Затем к этому участку были прибавлены и прилегавшие земли [5], так что все угодья составили в общей сложности 34 000 кв. метров. Имение обустраивалось отцом Антонином с тщательностью, как и предыдущие: были разбиты сады, вырыт колодец и бассейн для воды, построен уютный дом для Начальника Миссии с комнатами для паломников, требовавших к тому же постройки храма. Но только в 1888 году отец Антонин смог выполнить просьбу православных русских, желавших иметь в Яффе отдельный приход (благодаря пожертвованиям из России и от самих паломников) [3]. Получив благословение Патриарха (который поставил следующие условия: поминание своего имени в новом храме, получение антиминса от него и обещание, что церковь не будет носить характер прихода или монастыря" [4]), архимандрит Антонин запросил фирман на строительство и еще до его выдачи подготовил план будущей церкви [5], которая была заложена 6 октября 1888 года при участии великих князей. Строительству храма помогали итальянские мастера [5] и местные жители [4], иконы бесплатно написал художник Ледаков в 1889 году [5]. Церковь во имя святого апостола Петра была освящена незадолго до смерти отца Антонина.

На Яффском участке отцом Антонином был раскопан некрополь, где было найдено немало исторических ценностей, обогативших созданный Начальником Миссии музей. Отец Антонин любил отдыхать в Яффе, имение в которой получило название "Золотой жемчужины Миссии" за красоту и изящество построек и садов.

Борьба против латинской пропаганды вынудила Начальника Миссии приобрести два участка в селении Бет-Джала, где лже-патриарх Иерусалимский Иосиф Валерга устроил семинарию и многих успел обратить в католичество [4]. Воспользовавшись пунктом инструкции о необходимости открыть училище для местного православного населения [1], отец Антонин в 1865 году принял решение основать женскую школу, так как патриарх Кирилл уже открыл школу для мальчиков (с целью противостоять Валерге). Архимандрит Антонин уговорил Е.Ф. Бодрову, которая содержала девичье училище в Иерусалиме, переехать на готовое содержание в Бет-Джалу, но первоначально выдавать школу за свое частное заведение [4]. Эта школа была позднее подарена отцом Антонином Палестинскому Обществу [5], преобразовавшему ее в женскую учительскую семинарию, давшую Палестине много поколений учительниц-арабок, воспитанных в истинно православном духе. Но, приобретая земельные участки в Палестине, отец Антонин руководствовался не только соображениями практическими, но и приобретал что-то ценное по своим представлениям, как, например. Иерихонское подворье, Тивериадский дом и прочие маленькие участки.

В 1870 году, идя навстречу нуждам соотечественников, архимандрит Антонин купил в деревне Иерихон у председателя городского совета Омара-эфенди Абед эс-селям [5], участок земли площадью 15 128 кв. метра. Над найденной там древней мозаикой был выстроен дом для Начальника Миссии, паломнический приют и насажен тропический сад. Имение это стало местом отдыха паломников на пути к Иордану.

В Тивериаде, на самом берегу Галилейского моря, был приобретен участок земли [5], застроенный уже после смерти отца Антонина и служивший местом остановки на пути паломников. В Гефсимании архимандрит Антонин купил имение, где была построена под его руководством церковь во имя Марии Магдалины. Этот участок был передан им Палестинскому Обществу [5]. При селении Силоам отец Антонин приобрел участок земли вместе с пещерами (Силоамский монолит) [5], где предполагал устроить русский скит Силоамский [5]. Помимо этих земель, архимандрит Антонин купил несколько участков, ценных в археологическом отношении: пещеру "Румание" в долине Суахири по дороге в Лавру святого Саввы [5], почитаемые у евреев "Гробы Пророческие" на склоне Елеонской Горы [5] и "место Каллистрата" неподалеку от них, участок при селении Анате (Анафак - место рождения пророка Иеремии), участок в Кане Галилейской, смежный с домом апостола Симона Канонита [1], и в Магдале, родине Марии Магдалины, где отец Антонин намеревался построить приют для паломников. Вероятно, были еще и другие участки, утерянные по подложности документов.

Русский Православный Гефсиманский женский монастырь и церковь Святой равноапостольной Марии Магдалины

 

Архимандритом Антонином было куплено и законно оформлено 13 участков, площадью около 425 000 кв. метров, стоимостью до миллиона рублей золотом. Всего же насчитывалось около 40 приобретений. И, несмотря на очевидную пользу деятельности отца Антонина, его упрекали в недостойном монаха занятии и советовали перевести земли на имя Синода, но Начальник Миссии отказался, опасаясь жесткого контроля. Он решил поступить иначе: завакуфить свою недвижимость. Реуф-паша протестовал, но вскоре его перевели в Бейрут и дело приняло желанный для отца Антонина оборот [4]. Официальным посредником между Начальником Миссии и местными властями стал Я.Е.Халеби как человек хорошо знавший суть вопроса. Кроме того, отцу Антонину было запрещено непосредственное сношение с гражданскими властями Иерусалима, но он просил прислать к нему чиновников кадия (окружного судьи) на дом под предлогом недуга, что и было сделано 6 сентября 1889 года. После официального дознания, требуемого законом, отцу Антонину было объявлено, что вся собственность, ранее переведенная на его имя драгоманом Халеби, с момента завакуфления не подлежит продаже, обмену или другим операциям, ведущим к отчуждению их, что до смерти он владеет ими полноправно, а после они переходят во владение Синода; если же Синод перестанет существовать, то земли эти делаются достоянием всех православных русских людей, а если и они исчезнут, то земли поступают в распоряжение Иерусалимского кадия и, наконец, Аллаха [4]. Вся эта процедура, по словам отца Антонина, оплачивалась золотом и стоила ему 10 тысяч рублей [4]. В вакуфе Начальник Миссии видел лучший способ сохранения приобретенных им земель за русскими православными людьми, но, к сожалению, сегодня мы можем сказать, что надежды отца Антонина не оправдались, и большая часть земель была потеряна во времена пребывания Хрущева на посту генерального секретаря ЦК КПСС. Вопрос о легитимности отчуждения этих земель у русского народа, вероятно, будет еще поднят, но уже сейчас мы можем наблюдать, насколько дальновиден был архимандрит Антонин, пытавшийся закрепить эти земли за Россией, не вовлекая светскую власть: конфликт в Иерихоне, скандал у Дуба Мамврийского в 1995 году - все это только начало того неизбежного процесса возвращения собственности, который ждет нас в будущем.


Настоятельница Елеонского Спасо-Вознесенского женского монастыря игумения Моисея

Что же касается деятельности отца Антонина на приобретенных им землях, то уже говорилось о том, что он производил раскопки на каждом участке. Именно ему мы обязаны тем, что сегодня имеем возможность видеть "судные врата", через которые проходил Спаситель, когда Его вели на Голгофу, многочисленные базилики времен императора Константина. Архимандриту Антонину принадлежит также систематический научный каталог 1348 греческих и славянских рукописей монастыря св. Великомученицы Екатерины на Синае. Его сочинения, регулярно выходившие в российской печати, монографии, дневники, его библиотека и музей говорят о неординарном человеке, достойном представителе русского богословия и русской науки (отец Антонин питал слабость к астрономии и даже устроил на здании Миссии небольшую обсерваторию), его имя вспоминается как в духовных Академиях наравне с величайшими богословами, так и в светских научных центрах, особенно связанных с византологией и археологией. В жизни отец Антонин был всегда доброжелателен, учтив и приветлив , что располагало людей, часто обращавшихся к нему за помощью, советом или утешением. Его кончина 24 марта 1894 года, в канун Благовещения, была мирной и озаренной Светом Христовым, но его чада, оставленные без пастыря, скорбели о нем безутешно, и даже высшее греческое духовенство, часто боровшееся против отца Антонина, искренне соболезновало православным русским на Святой Земле, оплакивавшим своего духовника, Начальника и отца [4]... Закончить эту статью хотелось бы словами В.Н. Хитрово, еще раз говорящими о твердости духа отца Антонина, о его верности однажды избранному пути, хотя бы его и обвиняли в обратном: "Монахом в общеупотребительном значении этого слова архимандрит Антонин никогда не был, и он сам неоднократно на это указывал. Никогда не жил он в монастыре, никогда не проходил никаких монашеских послушаний. А между тем, кто допускался до комнаты, где он проводил свою жизнь в Иерусалиме, кто не раз заставал его за починкой своей ветхой рясы или за топкой печи, тот должен был сознаться, что по духу он был более монах, чем монахи, живущие в келиях" [5].

 

ЛИТЕРАТУРА

  1. ЦГИА СПб. ф. 796. г. 1858-1890. оп. 205. № д. 462.
  2. ЦГИА СПб. ф. 796. г. 1877-1883. оп. 205. № д. 519.
  3. ЦГИА СПб. ф. 796. г. 1892. оп. 205. № д. 607.
  4. ЦГИА СПб. ф. 797. г. 1841-1890. оп. 11, 32-34, 39-41, 43, 45, 47-49, 58, 59, 63, 64, 94. № д. 27, 29, 32, 34, 39, 45, 47-49, 55-59, 98, 103, 108, 128, 182, 194, 232, 452.
  5. ЦГИА СПб. ф. 834. г. 1817-1894. оп. 1118-1131. № д. 4.
  6. Архимандрит Антонин (Капустин). Заметки поклонника Святой Горы. Киев. 1864.
  7. Архимандрит Антонин (К апустин). Из Румелии. СПб. 1886.
  8. Архимандрит Антонин (Капустин). Поездка в Румелию. СПб. 1879.
  9. Архимандрит Антонин (Капустин). О древних христианских надписях в Афинах. СПб. 1874.
  10. Архимандрит Киприан. Отец Антонин (Капустин), архимандрит и Начальник Русской Духовной Миссии в Иерусалиме. Белград. 1934.
  11. Архимандрит Савва. Собрание мнений и отзывов Филарета, митрополита Московского и Коломенского, по делам Православной церкви на Востоке. М. 1886.
  12. Дмитриевский А. А. Императорское Православное Палестинское Общество и его деятель-ность. СПб. 1907.
  13. Дмитриевский А. А. Начальник Русской Духовной Миссии в Иерусалиме архимандрит Антонин (Капустин). СПб. 1904.
  14. Житье и хождение Даниила, Русския земли игумена. СПб. 1896.
  15. Суворин А. А. Палестина. СПб. 1898.
  16. Титов Ф. И. Преосвященный Кирилл (Наумов), епископ Мелитопольский. Киев. 1902.
  17. Юбилей Начальника Русской Духовной Миссии в Иерусалиме. Сообщения Императорского Православного Палестинского Общества. Сентябрь 1890 - февраль 1891.
  18. Церковный Вестник. 1880. №41.

ИСТОЧНИК
О.Л. Церпицкая

 

Источник http://ros-vos.net/img/izo/spas-tern-ant.jpg

Икона Спасителя в терновом венце

Источник http://www.museumpereslavl.ru/ru/collection/author/detail/8269848b-753f-11e4-96c0-73f5125785b0/

Кирилл Иванов сын Уланов, профессиональный иконописец, поступил в Оружейную палату, как гласит его челобитная, в 1688 году. Принесенная им икона понравилась свидетельствовавшим его мастерам, и он был принят на место умершего изографа Никиты Павловца. Теперь имя Уланова постоянно встречается в документах Оружейной палаты. Он получает многочисленные заказы от членов царской семьи, работы его нравятся заказчикам и собратьям-иконописцам. Сохранился хвалебный отзыв старейшего изографа Оружейной палаты Федора Зубова об «иконописном художестве» Уланова, ставящий его в один ряд с признанными авторитетами. В следующем, 1689 году он покупает себе двор в Старой Кузнечной слободе в Заяузье. Начиналась вполне благополучная карьера царского иконописца. Заказы следовали один за другим, так что работал он в Оружейной палате «пред своею братиею излишно».
Ветхозаветная Троица
 
Изображение взято по ссылке http://userscontent2.emaze.com/images/
186aa233-bbdd-4d85-8492-be36d0f20755/bd6c47ed-2c96-4e9c-838d-218f2b73c191.jpg
90-е годы были счастливым временем для Кирилла Уланова. Глядя на произведения мастера той поры, мы понимаем, почему эти иконы так ценились современниками. Уланову более всего удавались юные лики и женские образы. Наряду с радостным, торжественным началом в них есть «умилительность», в полной мере проявившаяся в искусстве XVII столетия. Мягкость, нежность, лиричность и красота не снижали одухотворенности его образов, но придавали им душевность. Женственное, по-своему созерцательное искусство отразило эстетические и нравственные идеалы своей эпохи и самого художника.
 
Владимирская икона Богоматери
Изображение взято по ссылке 
http://12mesyatcev.ru/wp-content/uploads/2010/
09/bogomater_vladimirskaya_s_chudesami.jpg
В Устюжне, на окраине Новгородских земель, сохранились самые ранние из дошедших до нас икон мастера - «Спас на престоле», «Петр и Павел», «Троица». Они были написаны в 1689 и 1690 годах для городского Рождественского собора и церкви Петра и Павла. Заказ этот Уланов получил не без участия царского духовника Меркурия Гавриловича — он был родом из Устюжны и, живя в Москве, город свой не забывал и благодетельствовал. В 1698 году Уланов напишет еще одну икону для Устюжны — «Богоматерь Боголюбская», а в 1699 году - храмовый образ для церкви Дмитрия Солунского в Новгороде — в поминовение души «великих государей духовника» Меркурия Гавриловича.
Икона Богородицы
 
Изображение взято по ссылке
http://radikal.ru/lfp/s019.radikal.ru/
i635/1204/d9/f2df7f2d4e0e.jpg/htm
В 1690 году началось строительство одного из лучших памятников «нарышкинского стиля» — церкви Покрова в Филях, подмосковном селе, незадолго до этого подаренном Льву Кирилловичу Нарышкину его царственным племянником. В 1694 году Кирилл Уланов написал две иконы для Филей в иконостас верхнего Спасского храма. Одна из них — рама для главной святыни, иконы Спаса Нерукотворного (эта икона, по преданию, спасла своего владельца от гибели во время стрелецкого бунта 1682 года). Судя по стилю всех остальных икон филевского иконостаса, вкусы самого Льва Кирилловича склонялись к иному, более решительному в усвоении европейских новшеств направлению, в котором работал живописец Карп Золотарев, автор нескольких икон филевского иконостаса. Уланов, проявив очень тонкое декоративное чутье, «вписал» свои иконы в пышный резной золоченый иконостас.
Спас Вседержитель
 
Изображение взято по ссылке http://www.cirota.ru/forum/images/29/29175.jpeg
 
Еще несколько лет Кирилл Уланов не будет чувствовать недостатка в заказах от царской семьи. В 1693—1694 голах он, как лучший иконописец-«мелочник», то есть мастер миниатюрного письма, выполняет заказ царицы Натальи Кирилловны — двенадцать икон Миней. Пишет он и для царевны Марии Алексеевны, и для царицы Евдокии Федоровны Лопухиной. Но постепенно круг заказчиков сужается, умирают Наталья Кирилловна и царь Иван Алексеевич, заточается в монастырь Евдокия Лопухина. Нужда в иконописцах становится меньше, их штат в Оружейной палате сокращается. Последние большие работы по государственному заказу царские изографы выполняют в самом конце столетия в Успенском соборе Московского Кремля. Уланов пишет иконостас в Похвальский придел, поновляет несколько древних и особо чтимых икон. Среди них «Спас на престоле», привезенный из Новгорода и «Дмитрий Солунский», образ, написанный, по преданию, на гробовой доске святого.
Богородица молящаяся
 Изображение взято по ссылке http://www.cirota.ru/forum/images/36/36797.jpeg
 
К началу XVIII столетия, когда Петр основывает новую столицу и покидает Москву, работы для изографов Оружейной палаты уже нет. В 1701 году в ее штате числилось только двое иконописцев — Кирилл Уланов и Тихон Филатьев, но и им обоим приходилось жить частными заказами. Уланов пишет иконы в московские приходские церкви — Николы «Большой крест», «Похвалы Богоматери» в Башмакове, Власия во Власьевском переулке. Работает он и в окрестностях Москвы — вместе с Тихоном Филатьевым создает иконы для собора архангела Михаила в Бронницах, участвует среди других мастеров в больших иконописных работах в подмосковной усадьбе Головиных Деденёве. Последняя из дошедших до нас икон Уланова московского периода его жизни - «Богоматерь Грузинская» - написана им в 1707 году совместно с сыном Иваном. Иван, иконописец царевича Алексея Петровича, останется жить в Москве, заимеет двор за Покровскими воротами, а его отец в январе 1709 года примет монашеский постриг под именем Корнилий в далекой Троицкой Кривоезерской пустыни близ города Юрьевца Поволгского.
Богоматерь Одигитрия
 
Отъезд иконописца в провинцию был вынужденным, но верным шагом. В глубине России, где вековой уклад жизни еще не был потревожен преобразованиями, искусство изографа Оружейной палаты только и могло найти для себя применение. И если для Петербурга, не довольствовавшегося умеренным «живоподобием», а нуждавшегося в живописи на европейский лад, оно было вчерашним днем, то для русской провинции оно, напротив, стало тем образцом, к которому подтягивались местные художественные силы, усваивая через него и целый ряд западных новшеств. Но для того, чтобы перебраться в провинцию, не нужно было становиться монахом. Здесь были свои особые причины, о которых мы уже никогда не узнаем.
Святой образ работы Кирилла Уланова
 
Изображение взято по ссылке
http://static.biblioclub.ru/art_portal/
pictures/457/457681/ysp34_catpage.jpg
 
На сороковой день по своем пострижении Корнилий Уланов напишет свою первую икону для обители — «Богоматерь Иерусалимская», затем почитавшуюся как чудотворная. Легко понять, что для незнаменитого и не слишком богатого монастыря, не имевшего каменных построек и никогда не знавшего царских подарков, обретение собственной святыни означало немало.
 
Сохранилось сказание об этой иконе, написанное настоятелем пустыни Леонтием (умер в 1747 году) и хранившееся в монастырской библиотеке. Сказание включало в себя и собственный рассказ Корнилия Уланова о том, как создавал он свою икону и как по окончании работы увидел, что написана она «толико добре и изрядно, яко и самому ми удивитеся и во ужас прийти... И есть ми и доныне, как вспомяну сея святые иконы писание, благодушие велие и радость».
Образ святого Николая Угодника работы Кирилла Уланова
 
Изображение взято по ссылке http://www.cirota.ru/forum/images/41/41106.jpeg
Икона долго еще почиталась в окрестностях Юрьевца. В 1825 году с нее была выполнена уменьшенная копия и отослана на Афон, в русский Пантелеймоновский монастырь, где она, видимо, и по сей день хранится. А оригинал, который мы вправе считать одной из лучших работ Уланова, погиб вскоре после октябрьской революции. Икона была разбита об пол собора местным активистом Иваном Козловым, вернувшимся с царской политической каторги, и бывшим монахом Кривоезерской пустыни, попом-расстригой по прозвищу Матренич.
 
В первые годы своей монашеской жизни изограф не теряет связи с Москвой. Он даже приезжает туда еще один раз, и, очевидно, с этим его последним приездом связаны хранящиеся в монастырских церквах иконы, написанные им в 1712 году.
 Икона Страшный Суд работы Кирилла Уланова
Изображение взято по ссылке http://www.cirota.ru/forum/images/91/91633.jpeg
В 1714 году, по решению братии, игуменом становится Корнилий Уланов, незадолго до этого рукоположенный в иеромонахи Нижегородским и Алатырским архиепископом Питиримом, прославившимся своими миссионерскими трудами по обращению раскольников в официальное православие. Еще в 1708 году, когда Питирим был настоятелем Никольского монастыря в Переславле-Залесском, его иждивением неподалеку от Кривоезерской пустыни был основан Троицкий Белбажский монастырь для бывших раскольниц. И уже после своего назначения архиепископом Питирим, познакомившись с бывшим царским изографом, заказывает ему иконы для нового монастыря. Вскоре Корнилий пишет иконы в Никольский монастырь Переславля-Залесского: владыка не забывал своей прежней обители. Питириму же обязан Уланов и вызовом в Нижний Новгород, где совместно с местным мастером Алексеем Городчаниновым в 1723 году он работает над иконостасом знаменитой Рождественской строгановской церкви.
 
Украсив своими многочисленными иконами собственную обитель, изограф пишет отдельные образы и целые иконостасы для мужского Успенского Белбажского монастыря, церквей города Юрьевца. Во многих окрестных городах и селах в храмах появляются иконы его письма. Для Макарьева Унженского монастыря, к которому была приписана Кривоезерская пустынь, в 1716 году им пишется икона Богоматери Тихвинской, которая впоследствии почиталась как чудотворная. К сожалению, почти все это наследие мастера погибло уже в нашем столетии.
 Икона Живоносный источник работы Кирилла Уланова
Изображение взято по ссылкеhttps://pbs.twimg.com/media/ChshhDJUkAA_KGo.jpg
 
Последняя из дошедших до нас икон, подписанных игуменом Корнилием Улановым, - «Спас Вседержитель» — датируется 1728 годом. Местные предания говорят о том, что Корнилий в конце концов сложил с себя игуменские обязанности, принял схиму с новым именем Карион и полностью посвятил свой остаток дней писанию икон. Он умер в глубокой старости в 1731 году. Спустя три года, при строительстве нового каменного собора, его могила оказалась внутри одного из приделов, но напрасно мы бы стали искать ее. Монастырь был разрушен и затоплен при строительстве водохранилища Горьковской ГЭС.
 

 

ИСТОЧНИК http://agionoros.ru/docs/1361.html

(1846 – 8 сентября 1929)

“Мягкий, смиренный, тихий, понимающий” старец Даниил был одним из величайших представителей афонского монаше­ства и современного Православного монашества в целом. Это легко увидит любой читатель, пожелавший познакомиться с жизнеописанием старца Даниила.

 

    

 

Старец Даниил или Димитрий Димитриадис, как его звали в миру, родился в 1846 году в Смирне, городе, население которого, как и население некоторых других городов, горько скорбело тог­да о потере греческой Малой Азии. Родителей его звали Стаматиос и Мария. Бог даровал им троих сыновей — Георгия, Констан­тина и Димитрия и трех дочерей — Екатерину, Анну и Параскеву.

Стаматиос Димитриадис владел ремеслом оружейника, и юный Димитрий приходил иногда в его мастерскую и с любопытством ее осматривал. Но больше времени мальчик проводил в кузнице иного оружия, оружия духовного, которая принадлежала его дяде —Анастасию. Дядя Анастасий был простым человеком, не очень образованным, но очень верующим и добродетельным, и он воо­ружил Димитрия “оружием света”. Он превратил свою мастерс­кую, где варил на продажу мыло, в келью подвижника. Там укрепил даже ремни, чтобы они поддерживали его во время долгих все­нощных бдений. Люди называли его обычно “Святой мыловар”.

Анастасий всегда держался правила: «Очисти не только лицо, но и душу от беззакония!». Кроме мыла, посетителям небольшой его лавки предлагались всевозможные предметы благочестивого обихода: духовные книги, свечи и ладан.

Сердца молодых людей, посещавших Анастасия, впитывали слова уче­ния Божия словно почва добрая. Воскресными днями он уводил группу молодежи за город, на чистый воздух, подальше от город­ской духоты, и там они, кроме свежего воздуха, вдыхали сладость совместных молитв, слова Божия — этих даров Господних. И до скончания времени земной жизни старец Даниил не забывал дан­ного ему этим святым человеком.

Разглядев в юноше желание мистического единения с Христом, Анастасий дал ему изучать «Добротолюбие». Уже через короткое время (чему способствовала, несомненно, и исключительная его память) Димитрий знал все прочитанные тексты наизусть.

Димитрий учился в прославленной школе «Благовестия» Смир­ны, где преуспевал в учении и неизменно первенствовал среди товарищей̆.

Но уроки школьные не несли полного удовлетворения душе Димитрия, не могли наполнить его ум. Главное, что было ему близко и что он любил, было вне школы: Писание и поучения святых Отцов—он постоянно их изучал. Осо­бый интерес вызывали писатели-аскеты, достигшие вершин ду­ховной жизни. Под влиянием «Добротолюбия» в нем мало-помалу начало возрастать желание посвятить свою жизнь служе­нию Богу в монашестве. Его звала чистая жизнь иноков, он все чаще думал о том, как бы и ему оставить поскорее мирскую жизнь.

Дядя Анастасий говорил людям, искавшим святости: “Если Вы действительно хотите видеть добродетель и святость, идите на Святую Гору”.

Святая Гора Афон сделалась для боголюбивого Димитрия землей обетованной, новым Иерусалимом. Благодаря «Лествице» он знал: «Когда хотим выйти из Египта и бежать от фараона, то и мы имеем необходимую нужду в некоем Моисее, то есть ходатае к Богу и по Боге, который, стоя посреди деяния и видения, воздевал бы за нас руки к Богу, чтобы наставляемые им перешли море грехов и победили Амалика страстей» (Слово 1, 7). И Бог исполнил желание его сердца, послав наставника. В Смирне, на подворье Хилендарского монастыря, находился тогда духовник-святогорец, которому он открыл не только свои согрешения, но и сокровенное влечение к иночеству. Оценив пламенное желание, зрелость мысли, глубину внутренней жизни и, несмотря на юный возраст Димитрия, духовно просвещенный муж усмотрел здесь несомненное призвание: “Из всех моло­дых людей, которых мне довелось исповедовать, только в тебе, чадо, вижу я это стремление. Кажется, Сам Бог велит тебе быть монахом на Святой Горе".

Каждое богоугодное желание, однако, испытывается, и вполне естественно, что желание Димитрия тоже должно было пройти трудное испытание. Неожиданно умер его отец, и пришлось ему стать опорой семьи, занимаясь какое-то время попечениями о доме, продолжая отцовское дело. Однако, в это время вокруг него собралось сообщество верующих юношей, которых он научал основам христианства, побуждая их всерьез вступить на стезю добродетели. Он стремился другим передать святоотеческое пла­мя веры и святости.

И по прошествии некоторого времени в одно прекрасное утро он принял решение. С благословения духовника тайно оставил прежнюю жизнь и отправился искать гавань душе своей. Было ему девятнадцать лет. Димитрий слышал, что на Пелопоннесе и на островах Эгейского моря есть святые места, привлекающие паломников, монастыри с добродетельными монахами, и ему хотелось видеть все это. Он побывал в «Мегало Спилео», в Свя­той Лавре, Идре, Тиносе, Паросе. На острове Парос в пустыни св. Георгия он нашел подвижника отца Арсения, который еще при жизни почитался как святой. Встре­ча эта стала важной вехой в жизни юноши. Он просил его позво­лить ему жить с ним, но отшельник, по воле Божией, указал ему на его истинное предназначение: “Нет, чадо, ступай на Святую Гору в обитель св. Пантелеимона”.

 

Преподобный Арсений ПаросскийПреподобный Арсений Паросский
    

 

В течение долгого времени мать Димитрия была безутешна. “Он тайно покинул нас! — повторяла она снова и снова. — Он ушел, ничего мне не сказав! Я не могу простить ему этого. Почему он это сделал? Разве я не почитаю Бога? Почему он не просил моего благословения? О Богородица, всем сердцем молю Тебя, не позволь ему стать монахом, если не придет он попрощаться со мной и попросить моего благословения”.

В то время, когда его благочестивая мать молила Богороди­цу, корабль, на котором был ее сын, плыл от Икарии мимо Хио­са, направляясь на север. И вдруг ветер неожиданно подул в дру­гую сторону, и корабль вынужден был сменить курс и вскоре бросить якорь в гавани Смирны. Таким образом, после девяти­месячного отсутствия Димитрий очутился в своем родном го­роде. После сильной просьбы одного своего старого друга, встретившего его на верфи, он решился навестить свой дом. Мать восприняла это событие как чудо и горячо возблагодари­ла Богородицу за то, что Та услышала ее молитвы. И когда по­зднее сын целовал ей на прощание руку, она со слезами благо­словила его: “Ну, сын мой, иди с миром, и милость Божия да охранит тебя на пути, выбранном тобой”.

Следует сказать, что эта благочестивая женщина умерла в 1892 году в Верхнем квартале Смирны, удостоившись заранее знать день своей кончины. То была святая мать святого сына.

 

    

 

После этого нежданного отклонения корабль продолжил свой путь и, пройдя мимо Лемноса, направился к Святой Горе. В свя­щенном величии пред глазами восторженных пассажиров пред­стала вершина Афона. Проплывали одно за другим очертания крупных монастырей, похожих на райские обители.

Димитрию не было нужды думать, куда отправиться: отец Арсений указал уже место его — обитель святого Пантелеимона. Проплыв мимо многих монастырей, они, наконец, добрались, до этой ве­личественной обители.

 

    

 

В то время братия монастыря насчи­тывала двести пятьдесят отцов — греков и русских. Русских было меньше, но число их постоянно возрастало, а вместе с этим рос­ли также и огромные здания монастырские.

Если войти в церковный двор, сразу почувствуешь себя малень­ким среди величия как бы одного из дворцов Царской России. В этом монастыре главной силой постепенно стали русские. Они построили колоссальные здания с величественными лестница­ми, церкви, подобные церкви Св. Покрова и св. Александра Не­вского, богато украшенные золотом и серебром; огромную тра­пезную и величественную колокольню с громадным колоколом.

С 1832 года игуменом монастыря был архимандрит Герасим из Драмы. Димитрий, представ пред ним, пал ниц и стал просить, чтобы его приняли в число братии.

Игумен советовался в этом с другими отцами.

Когда они узнали, что молодой человек приехал из Смирны, некоторые стали возражать.

“Мы не желаем жить совместно с человеком из Смирны,” — говорили Игумену.

“Отчего нет?"

— “Знаем мы уже этих, родом из Смирны...”

“Но я прошу Вас, примите меня! Если не подойду, тогда изго­ните,” — настойчиво просил монахов Димитрий.

Видя такое рвение, отцы решили-таки принять его. Позже они шутя говорили ему: “Ты оправдал жителей Смирны!”.

Итак, Димитрий был принят и зачтен в послушники. Первым его послушанием стал уход за монахом преклонных лет — старцем Саввой из Кесариии, что проживал в исихастской каливе за пределами обители. У этого старца, некогда деятельного и энергичного, было достаточно опыта и духовных дарований для воспитания новичков, да и сам уход за престарелыми — отличная школа для начинающего послушника. Приходилось делать все: мыть, подметать, стирать, стряпать, и притом безукоризненно, с непременного благословения, рачительно и чинно. Нужно было многое терпеть, и не одни лишь стариковские причуды. Отец Савва твердо усвоил урок преподобного Иоанна Лествичника: старец, пренебрегающий ежедневным вразумлением и укорением послушника,— заслуженным или беспричинным,— лишает его и себя многих венцов. Оставалось лишь смиренно кланяться и на все отвечать: «Благослови, отче» и «Буди благословено».


Однажды в субботу Димитрий почистил часовенку кафисмы. Она была освящена в честь святого Трифона; очень красива, по­крыта мраморными плитами. После того, как он тщательно вы­чистил мрамор, вычистил до сияния, появился старец Савва. До­став из кармана белый носовой платок, вытер им пол, как бы собрав с него пыль, и нашел таким образом причину поворчать на своего послушника.

“Что это за работа? Ты это называешь чистым? Ты что, не ви­дишь, как почернел платок? Разве так говорится в Библии: “Госпо­ди, возлюбих благолепие дому Твоего” (Пс. 25,8)?

Послушник Димитрий просто светился смирением, мягкостью и любо­вью. За эти добродетели отец Савва высоко его ценил и, когда позднее юноше назначили другое послушание, при расста­вании просил у него прощения.

Второе монастырское послушание было в другой кафисме, где подвизались два болгарских монаха. Они делали из шерсти меш­ки и другое. Отцы эти оказались весьма суровыми. Однако Димитрий остался стойким в послушании, видя прямое и в кривом. Например, каждую пятницу по вечерам они молились о упоко­ении душ умерших. Когда в один из таких вечеров подошла оче­редь новичка, он правильно произнес слова молитвенные: “упокой Боже, рабы Твоя, и учини я в раи”

Но болгары закричали: “Ты неправильно сказал! Надо гово­рить не “рабы Твоя", а “раб Твоя”.

“Благословенны будьте, Старцы. Отныне буду говорить: “раб Твоя,” — ответил истинный сын послушания.

Он несомненно знал поучение св. Варсонофия о терпении: “Потрудись во всем отсечь собственную волю, так как это вменя­ется человеку как жертва. Это то, что подразумевается в словах: “Тебе ради умерщвляемся весь день, вменихомся яко овцы заколения” (Пс. 43,23)”.

 

    

 

Смирение Димитрия на послушаниях тронуло сердца бра­тии монастырской. Игумен, которому рассказывали о его скром­ности и терпении, взял молодого послушника на новые послу­шания в монастыре.

Прошло немного времени, и наступил великий день в его жиз­ни — день пострига монашеского. Позже старец Даниил всегда с волнением вспоминал этот день.

Слова священника наполнили его страхом, но вместе и невы­разимой радостью: “Смотри, Христос невидимо присутствует здесь. Никто не принуждает тебя принимать эту схиму, помни об этом. Помни, что только по собственному желанию принимаешь ты эту святую и великую схиму”.

“Да, преподобный отче, по моему собственному желанию — твердо сказал он.

Когда святой обряд пострижения был совершен — обряд как бы символически отражающий историю блудного сына, явился новый человек, носящий “прежний покров” — монах Даниил.

Поскольку отец Игумен был уже немолод, ему становилось трудно совершать все, согласно типикону, принятому в монасты­ре, и он оставлял отца Даниила при себе для чтения правил.

Постепенно отец Даниил завоевал сердца всех насельников монастыря своим послушанием, благородством, добротой. Все — и старые, и молодые — любили и уважали его.

В русском монастыре он впервые познакомился с благосло­венным искусством иконописи у брата обители отца Дионисия. И как же сильно вошли в его жизнь священные иконы Христа Спасителя, Богородицы и святых! До конца жизни к имени его прибавляли слово “иконописец”. Он был иконописцем, знавшим свою миссию и предназначение, был таким, кто, кроме желания и трудов изобразить Господа и святых Его на дереве как можно более совершенно, старался также “в сердце своем напечатлеть Его образ”. Он был иконописцем, подвизавшимся в подвигах ду­ховных, с чистым умом и пламенной душой. Некоторые его ра­боты и до сего дня хранятся в здании иконописной мастерской, где живут сейчас его духовные наследники. Они делают еще бо­лее явственным присутствие в Катунакии старца Даниила.

 

    

 

Его жизнь в русском монастыре протекала спокойно, душа возрастала о Боге. Однако без испытаний и ударов нет избран­ников у Христа, и мирное течение времени было нарушено силь­ным нездоровьем отца Даниила. Он был поражен сильным не­фритом. Мучительная болезнь перешла постепенно в хроническую, и долго страдал он от жестоких болей, лихорадки и головокружения.

Но мало того, подошло еще одно испытание: в обители между греческими и русскими монахами возникли распри. Около 1876 года умер игумен Савва, грек по происхождению. Избрать ново­го игумена оказалось делом очень трудным, так как греки желали грека, а русские — русского. Начались споры, волнения, нестрое­ния. Отец Даниил, который благодаря честности и прямоте был избран к тому времени секретарем монастыря совместным голосованием и греков, и русских, оказался в центре всех этих беспорядков.

Дело дошло до Константинополя, и четыре представителя монастыря — двое греков, одним из которых был отец Даниил, и двое русских — предстали перед патриархом Иоакимом (уро­женцем Хиоса). Отец Даниил честно и мужественно сказал о сво­ей позиции, но за это пришлось платить. Расплатой было изгна­ние из монастыря святого Пантелеимона и запрет на несколько лет жить на Святой Горе.

Изгнанный со Святой Горы, отправился отец Даниил в Фесса­лоники. Митрополитом там в те годы был владыка Иоаким (1874 — 1878), впоследствии патриарх Константинопольский Иоаким III. Изгнанник посетил иерарха и поведал ему о случившемся, а тот сразу же окружил его отеческой любовью.

Любовь и сочувствие владыки Иоакима очень укрепили отца Даниила, смягчили боль от несправедливого наказания. Владыка Митрополит десять дней держал его при себе, а потом опреде­лил в монастырь в маленьком городке Василика, рядом с Фессалониками, и там отец Даниил пробыл полгода.

До приезда отца Даниила монахи жили рас­хлябанно, невежественно, и отец Даниил принес с собой слов­но животворящий духовный ветер застывшим, дремлющим ду­шам. Добродетельной жизнью своей, большими знаниями, умением научить преобразил он жизнь монахов. Он убедил их ввести у себя афонский типикон, вследствие чего монастырь этот стал походить на образцовый монастырь Святой Горы. Мо­нахи те были безгранично преданы отцу Даниилу и, когда по­зднее он собирался обратно на Святую Гору, были безутешны. В день отъезда тридцать пять монахов сопровождали его до дерев­ни Галатиста, что в нескольких километрах от монастыря и, ког­да он прощался с ними, “в скорби припав ему на грудь, лобзали и лобзали его”.

 

    

 

Возвратившись на Святую Гору, он забрал из монастыря св. Пантелеимона свои вещи и отправился в древний монастырь Ватопед. Едва успел туда добраться, как почувствовал острый при­ступ нефрита. В тот раз “шип в плоти” терзал его очень сильно, и он несколько недель вынужден был провести в постели.

Старцы монастыря с большой любовью ухаживали за ним. Но несравнимо большая любовь была выказана ему Великой Враче­вательницей Святой Горы Богородицей.

В Ватопеде особенно почитается Пресвятая Дева. Собор его освящен в честь Благовещения, а от его чудотворных икон Мате­ри Божией (Виматарисса, Закланная, Антифонитрия, Парамифия...) произошло много чудес. Чудотворный пояс Богородицы, который раньше пребывал в Константинополе, тоже хранится там.

 

    

 

31 августа, в день, когда в монастыре совершался празд­ник святому Поясу Богородицы, отец Даниил внезапно исцелился. Выздоров­ление было полным, жестокая болезнь, терзавшая его десять лет, ушла навсегда.

 

    

 

После исцеления отец Даниил вознамерился покинуть Ватопед, так как Ватопед — монастырь особножительный или идиоритм, а это ему было не очень по нраву. Дух настоя­щего монашества он видел в киновиях — общежительных мона­стырях, в которых, по слову свят. Василия, нет “моего” и “твоего", “моей воли” и “твоей воли”.

Потому он и хотел уйти, но отцы ватопедские сильно возлю­били его. Где еще найти им такого истинного монаха? Ни за что не хотели отпустить его. И вынужден был он пойти за советом к известному духовнику отцу Нифонту, жившему отшельником в одном из скитов Ватопеда. И остался отец Даниил в монастыре, как бы трудно ему ни было; пребывание в Ватопеде стало для него послушанием. Жить там было самопожертвованием, благослов­ленным Богом.

 

    

 

Совет монастыря назначил его в дом для гостей, и это было мудрое решение, потому что приезжавшие получали много пользы от общения с таким хозяином. Те дни для гостиницы Ва­топеда, в которой всегда бывало много народа, стали поистине историческими. В ней всегда были чистота и порядок, но сверх того, появилось и нечто новое: чтение житий за трапезой, общая молитва и беседы на духовные темы. Постепенно в гостевом доме идиоритма воцарился дух киновии. Старец Даниил, с его благо­образной внешностью, предстал пред гостями образцом афонс­кого монаха. Многие посетители даже считали его игуменом мо­настыря!

В последние дни своего пребывания в Ватопеде отец Даниил по нуждам монастыря должен был съездить на родину свою — в Смирну. И пришлось ему пробыть там девять месяцев. Земляки его возрадовались, узнав, что из их города вышел человек такой духовной мощи, и многие нашли у него понимание и мудрый со­вет. Митрополит Мелетий и раньше, должно быть, слышал о стар­це Данииле, сейчас же, при личном знакомстве, пожелал удержать его в городе, сделав своим викарным епископом. Старец же Да­ниил поблагодарил Владыку, отказавшись от такого предложения.

“Ваше Высокопреосвященство, — сказал он ему, — я считаю себя недостойным священного сана. И никогда не расстанусь с Уделом Божией Матери. Я дал обет.”

 

    

 

По возвращении из Смирны, он узнал, что отцы Ватопеда возна­мерились сделать его своим представителем в Карее. Однако отец Даниил не склонен был менять молитвенную тишину ни на ка­кой пост и поэтому, по прошествии пяти лет жизни в Ватопеде (1876 — 1881), оставил этот монастырь и бежал, словно олень, в дикие места Катунакии. Он бежал “туда, где запах тимьяна пере­бивается ароматом небесного благоухания мира, где смолкает журчание всех ручьев, уступая место сладостному пению молит­вы- где даже камни дышат святостью, напитавшись слезами свя­тых” (Александр Мораитидис, греческий писатель, ученик старца Даниила).

 

    

 

Новым местом его отшельничества стала пустынная калива, можно сказать “сухая калива”, с двумя комнатами и резервуаром. Никаких удобств, как в Ватопеде, здесь не было: голая нищета. Чтобы жить здесь, нужны были помощники и было необходимо заниматься каким-либо ремеслом. Вначале отец Даниил вязал носки, а позднее занялся иконописью. Тяжкий труд и бедность стали его постоянными сожителями. Одна тропа, по которой ему приходилось ходить за необходимыми припасами из гавани ски­та Праведной Анны, чего стоила. К тому же, больших усилий тре­бовалось для того, чтобы иметь воду, так как среди скал не было поблизости источника. И, подобно другим отшельникам в тех местах, он мог использовать лишь дождевую воду.

Однако радости духовные облегчали все эти трудности. Сей­час больше времени, чем прежде, мог он проводить, не отвлекае­мый ничем, за чтением Священного Писания и писаний Отцов, что всегда было радостью, предаваться молитве и духовному со­зерцанию.

Три с половиной года прожил в одиночестве отец Даниил в пустыни. “Царю Небесный, Утешителю, Душе истины, Иже везде сый и вся исполняяй, Сокровище благих и жизни Подателю, прииди и вселися в ны, и очисти ны от всякия скверны, и спаси, Блаже, души наша,” — молился он Духу Святому, Царю Небесному, когда бесы искушали. Пытались обольстить бесы Старца, подоб­но как обольщали других отшельников, но не могли, ибо погру­жен он был в благодать смирения и мудрости. Старец Даниил прошел в свое время тяжкую школу послушания. “Опасно необу­ченному солдату оставлять свой полк и одному ввязываться в сра­жение. Также и монаху рискованно быть отшельником, прежде чем не приобретет он большой опыт и практику в брани со стра­стями души своей” (преп. Иоанн Лествичник).

Старец Даниил обосновался в Катунакии примерно в 1881 году, а через три с половиной года появились у него ученики. И вскоре, словно пчелы в поисках богатого нектаром цветка, мно­гие души стали слетаться к нему, обнаружив этот крин, благоуха­ющий на пустынных холмах. Некоторые, влекомые добродете­лями и мудростью Старца, просили позволения у него остаться учениками. В 1883 году приехал отец Афанасий из Патр, а в 1884 — отец Иоанн из Гревены.

 

    

 

Именно в этот период известный писатель Александр Мораитидис посетил старца Даниила. Тогда все только еще устраивалось, было в начальной стадии — церковь, кельи, иконопись, каменные сидения, дом для гостей, двор. Изучение святоотеческих текстов, исповеди, духовные бе­седы, вечерние молитвы, воспоминания, оживающие на фоне мирного Эгейского моря!

 

Писатель Александр Мораитидис после принятия иноческого постригаПисатель Александр Мораитидис после принятия иноческого пострига
    

 

Где-то вдали за эти морем лежит “мир”. Никакой шум оттуда не достигает этих мест. Из этого райского уголка Катунакии, с этих высот море внизу кажется громадной пропастью между дву­мя мирами.

Души, стремящиеся к высшей жизни, жаж­дущие Бога Живого (Пс. 41,2), покидали мирскую суету и бежали в пустыни, чтобы добровольно склонить головы свои в послуша­ние старцу Даниилу.

К первым двум ученикам добавились отцы Даниил и Стефан из Малой Азии, отец Мелетий из Эпира, отец Константин из Митилини, отец Герасим из Афин, отцы Геронтий и Нифонт. Их не сму­щали суровые условия жизни в Катунакии, их влекли добродетель, твердость и прозорливость угодника Божия.

Вокруг старца Даниила собралась добрая братия. Они расши­рили каливу, провели воду из скита Праведной Анны, посадили оливы, в летние месяцы обрабатывали небольшой сад. Поставить церковь, которая была закончена в 1903 году, им очень помог иеромонах Кодрат из Каракалла, еще один великий современный афонский отшельник, прославившийся своею святостью.

Тяжелые труды братии принесли свои плоды. “Была сооруже­на прекрасная двухэтажная калива, с кельями, с приемной ком­натой, иконописной мастерской, специальной дорожкой для прогулок на берегу моря и прекрасной церковью в верхнем эта­же, освященной в честь преподобных Отцов Афонских.

 

    

 

Должно отметить, что в течение всего времени строительства возникали самые невероятные препятствия и искушения. Враг воспротивился строительству. Помимо всего прочего, старца Даниила обвинили в Великой Лавре — главном афонском мона­стыре — в том, что “здание это возводится, чтобы служить про­пагандистским планам русских!”. Травля общины зашла было уже настолько далеко, что братия была готова покинуть Катунакию. “Горечь и скорбь окружили нас,—писал первый из учеников стар­ца Даниила, — и нигде мы не находим убежища и поддержки. Все темно и безнадежно”. Но, в конце концов, враги были посрамле­ны, и многие препятствия разрешились чудесным образом.

Наделенный блестящим умом и жаждой знаний, старец Дани­ил с упоением изучал святоотеческие писания, напитываясь да­рами духовными. Милостью Божией он был знаком с людьми свя­той жизни — от отца Афанасия до патриарха Иоакима и святого Арсения Паросского, с добродетельными отцами Святой Горы и научался от их богатого духовного опыта. Обогатили его также и три с поло­виной года молчания, когда он очистил душу свою, и милость Гос­пода, которая “превыше солнца”, угнездилась в ней. В душе его не осталось ничего, кроме служения любви.

Когда высокие сановники, такие, как представители Русского Царя, приезжали на Святую Гору, чтобы встретиться с мудрыми и добродетельными монахами, их направляли к двум отцам, кото­рые, по общему мнению, считались лучшими представителями Горы Афон — к старцу Даниилу и старцу Каллинику Исихасту.

Старец Даниил, “с исходящим от его облика тихим сиянием святости, с полуседой бородой и ясными голубыми глазами,” как описывал его его духовный сын, обычно смиренно сидел, терпе­ливо и кротко выслушивая афонских отцов или благочестивых паломников, и охотно делился со всеми своими знаниями и ду­ховным опытом.

 

    

 

***

Во второй половине прошлого века в Афинах активно пропо­ведовал Апостолос Макракис (1831 —1905), получивший превос­ходное философское и богословское образование.

Некоторые из его идей провоцировали конфликты, и он ока­зался в оппозиции православным богословам, среди которых был и ста­рец Даниил, опубликовавший в 1898 году книгу на тему заблуж­дений Макракиса.

Один близкий друг и последователь Макракиса, которого тоже звали Апостолос, посетил Святую Гору, чтобы привлечь на свою сторону святогорских монахов. Этот Апосголос пришел и в ка­ливу старца Даниила, и был принят там со всей учтивостью. По­зднее, когда они беседовали, он стал в чрезмерно восторженном тоне расхваливать своего учителя. Старец Даниил слушал, не вы­казывая неудовольствия. Старец и не пытался стыдить его, как это делали другие отцы афонские, которых Апостолос встречал на пути своем, говорившие, что цена учению этому—ломаный грош. Старец дал ему излить свои восторги и не торопился вмешаться, подобно опытному врачевателю.

Беседа мало-помалу продолжалась и скоро подошла к том пун­кту, из-за которого и разгорелся конфликт, а именно к уче­нию, что человек, состоящий из плоти, души и духа, тело и душу имеет исходящими от земли, а дух — это Святой Дух Бог.

Тут Старец начал говорить так, словно устами его глаголал Сам Бог, и Апостолос увидел, как на его глазах были сокрушены идеи его учителя.

"Скажи мне, пожалуйста, сходил ли во ад в Великую Субботу Господь наш Иисус Христос или нет?”

“Конечно сходил,” — отвечал Апосголос.

“И с какой целью?”

“Освободить души тех, кто там томился”.

“Души кого?”

“Адама, Евы, всех праведников и Предтечи”.

 

“Да! И разве ты не видишь, что это опровергает идеи твоего любимого учителя Макракиса? Он объявляет, что души умерших возвращаются в землю, подобно душам животных. И разве воз­можно было, чтобы Христос сошел во ад, чтобы освободить одну из составляющих человека — душу, если дух есть Бог Дух? Видишь ли, возлюбленный брат мой, какой глубины достигает ересь тво­его учителя?”

 

Апостолос молчал. Он сложил оружие и из стана сторонни­ков Макракиса перешел на сторону правды. Никто не ожидал та­кой перемены.

Как все добрые монахи, Старец-отшельник Катунакский был настоящим Авраамом в гостеприимстве. Гостеприимство — это признак теплого, любящего сердца. Никто не уходил из его скром­ной каливы, не получив предложение принять хотя маленький дар, пусть это была только чашка холодной воды. “Не забывайте о гостеприимстве,” — учил он всех собственным примером. Ста­рец Даниил с юности обнаруживал нежное чувство сострадания к ближним. Вспомним сейчас случай, сыгравший в свое время важную роль в становлении его характера. Однажды, когда ему было пятнадцать лет, он ел за семейным столом, и отец его ска­зал задумчиво: “Вот мы едим, пьем, всего у нас вдоволь. А сколько бедняков и сирот не имеют еды!" Эти слова всколыхнули и встре­вожили душу юного Димитрия. С тех пор он взял себе за прави­ло лишать себя некоторых удовольствий для того, чтобы иметь возможность помогать бедным.

Гостеприимство Старца шло у него от души, светившейся любовью, сочувствием и миром. Это было от Бога! Все существо его было наполнено этим миром. Был старец Даниил благо­словенным миротворцем. От его бледного лица, ясных глаз и сладкозвучных слов уст его изливалось миро милосердия, которым он врачевал язвы тех, кто поражен был гноящимися ранами.

 

    

 

Однажды в святом монастыре Костамонит дружба между дву­мя монахами была опасно расстроена врагом нашего спасения, который приходит в ярость, если в душах людей царит мир, и вся­чески стремится посеять разногласия. Ибо царствует он там, где разногласия, споры и ссоры. Вражда между двумя братиями бро­сила тень на всю обитель. Отцы тщетно пытались их примирить, и отец Игумен оказался в трудном положении. Он надумал попросить помощи у старца Даниила.

Помолившись Богу, вооруженный силой дара духовного рассуждения, Старец начал свой труд по примирению братиев. Каждого из них отводил в сторону и гово­рил: “Брат твой так несчастен из-за ссоры, он так раскаивает­ся и ищет примирения!” Отцу Модесту, с которым было труднее, он сказал: “Отче Модесте, это искушение, и оно пройдет. Бедный отец Афанасий плачет и сокрушается, что огорчил тебя. Сейчас он ждет тебя в комнате для гостей, чтобы примириться. Он мо­жет застесняться, потому я тоже пойду. Ты сильнее, так что сде­лай первый шаг и попроси прощения”. То же самое он сказал прежде отцу Афанасию. Когда же они встретились в комнате для гостей, старец Даниил первый поло­жил земной поклон. Другие последовали его примеру, и бес не­согласия бежал, посрамленный.

То был один из многих случаев, один пример того, как жил Старец-миротворец, подобно Сыну Божию, “благовествуя мир” (Деян. 10,36).

 

    

 

Сияние святости отца Даниила было видным далеко. Священ­ники, монахи, миряне из разных мест Греции были его духовными детьми и следовали его советам без сомнений.

 

    

 


О высоте внутренней жизни блаженного старца Даниила более всего говорит глубокая духовная его связь с величайшим «святым наших дней», Нектарием Пентапольским.

Их знакомство состоялось когда Святитель посетил Афон, и постепенно регулярная переписка сделала их духовные отношения очень близкими. То были два избранника Божии: неизвестный миру святой и признанный Свя­титель, слава которого завоевала весь мир.

 

старец Даниил Катунакский, святитель Нектарий Пентапольский, преподобный Арсений Паросскийстарец Даниил Катунакский, святитель Нектарий Пентапольский, преподобный Арсений Паросский
    

 

В сентябре 1929 года отец Даниил сильно простудился и слег. Послушники ухаживали за ним с великим благоговением и сыновней любовью. До последнего часа старец сохранял ясность ума и безмятежность духа. В ночь на 8 сентября состояние больного ухудшилось. Он попросил причастить его Святых Таин, а потом со слезами на глазах и дрожью в голосе преподал молитву и последние наставления верным послушникам: «Христос да вознаградит труды ваши»,— молился он. И прибавил пророчески: «Бог не бывает несправедлив. Вы послужили мне, пошлет и Он Ангелов послужить вам. И распространится калива сия, и будет у вас два священника, и множество монахов приидет...». Наутро за Божественной литургией лицо его светилось радостью. Затем совершено было Таинство елеосвящения. И по елеосвящении возлюбленная Предстательница наша и Госпожа Богородица приняла его на небеса праздновать всечестное Ее Рождество со всеми святыми, от века просиявшими.
Весть об исходе старца повергла в скорбь всех духовных его чад, в особенности же послушников. Преемником отца Даниила назначен был тезоименитый ему послушник, благоговейнейший и ангелогласный иеромонах Даниил.
Монахи Иконописного дома Даниилеев посвятили себя и другому служению — изучению и сохранению традиционно афонского стиля византийской церковной музыки.
В исихастирии Даниилеев все напоминает о блаженнейшем его основателе: здания, мастерские иконописцев, сушильня, книгохранилище, огороды, плодовые посадки, каменные скамьи... Но бесконечно ценнее другое достояние, которое оставил освященный и богоблагодатный его создатель — опыт «ангельского жития», сокровище поистине неоскудевающее, которое “ни моль, ни ржа не истребляют и воры не крадут”.

Старец явился и плодовитейшим духовным писателем. Как трудолюбивая пчела служил он сокровищнице святоотеческой письменности и оставил нам множество сочинений, посвященных самым разным вопросам. Среди них немало противоеретических писаний, например «Против хилиастов», «Против евангеликов», «Против армян», «Беседа католического священника с православным», «О спасении еретиков и неправославных», «Обличение противников Священного Предания»; в других работах старец обращается к богословской и социальной проблематике — это «Письмо о пощении», «О таинстве Божественной Евхаристии», «О святых иконах», «О священстве», «Опровержение некоего хулителя монашества», «Бывшему митрополиту Неврокопийскому Г. Георгиадису о том, подобает ли клирикам отращивать волосы», «О том, каким должен быть духовник».

Источники: Архимандрит Херувим (Карамбелас) “Современные старцы Горы Афон”;
Старец Даниил Катунакский. “Ангельское житие”. Москва, 2005.;

Agioritikesmnimes.blogspot.gr;
Pemptousia.gr

Источник http://icon.cerkov.ru/2013/03/17/ikonopisec-mariya-sokolova-monaxinya-iulianiya/

Икона Монахини Иулиании

Богоматерь. Фрагмент Благовещения. Икона из царских врат XX в. Трапезный храм во имя прп. Сергия Радонежского, придел во имя свт. Иоасафа, епископа Белгородского Свято-Троицкой Сергиевой Лавры. Работа мон. Иулиании.

 Автор предлагаемых воспоминаний Владимир Владимирович Быков — один из старейших прихожан московского храма святителя Николая в Кленниках на Маросейке, духовный сын служивших здесь в конце XIX — начале XX века святого праведного Алексия, старца Московского, и священномученика протоиерея Сергия Мечевых, в августе 2000 года причисленных к лику святых.Владимир Владимирович Быков родился в 1910 году. В 1959-м окончил вечерний машиностроительный институт, долгое время работал главным технологом на закрытом предприятии, а затем заместителем директора научно-исследовательского института. Всю свою жизнь он оставался человеком глубоко верующим и преданным Церкви. После закрытия маросейского храма на его квартире в Малом Козихинском переулке проходили занятия иконописного кружка, руководимого Марией Николаевной Соколовой (монахиней Иулианией), а также с 1933 по 1943 год было тайно отслужено более двухсот Божественных Литургий


Фотография Марии Соколовой


Мои воспоминания о Марии Николаевне Соколовой (монахини Иулиании), конечно, не являются биографией или житием, хотя думаю, что рано или поздно ее житие будет написано, — Православная Церковь воздаст ей должное за возрождение древнего иконописного искусства в один из сложнейших периодов истории нашей страны. Сегодня почти во всех иконописных школах и богословских институтах иконопись преподают ученики Марии или ученики ее учеников.

С Марией я познакомился в конце 1921 года, когда впервые пришел на исповедь в храм святителя Николая в Кленниках на Маросейке к отцу Алексию Мечеву, старцу Московскому, ныне причисленному к лику святых. Однако прежде чем продолжить рассказ, я должен вкратце напомнить, какое время мы тогда переживали, — время жестоких гонений на верующих. Аресты, допросы, лагеря и «великие стройки» постоянно, словно дамоклов меч, довлели над нами. Приведу только один эпизод, свидетелем которому я был, из периода так называемого изъятия церковных ценностей.

Шел я из школы домой на Арбат и у церкви Спаса в Царицынском переулке на Пречистенке увидел большую толпу народа. Я протиснулся вперед. На паперти стояла табуретка, возле нее — человек в черной кожаной куртке, кожаных брюках и кожаной кепке, с огромным маузером в желтой кобуре на поясе. Видимо, комиссар. В руках он держал то ли отвертку, то ли стамеску. Паперть окружали несколько красноармейцев с винтовками. Из раскрытых дверей храма выносили иконы в ризах. Комиссар внимательно рассматривал их, и если видел пробу — стамеской (или отверткой) отдирал ризу, укладывал ее на табуретку и пытался согнуть. Когда это ему удавалось, бросал ризу на пол и принимался топтать ногами. Согнув же, укладывал серебряные ризы в большой, а золотые — в маленький ящик. Плакал у входа старый иерей, диакон поднимал оставшиеся без риз иконы и уносил в церковь. Народ волновался, слышались женский плач, возмущенные возгласы. В толпе сновали люди в штатском, уводившие тех, кто возмущался особенно громко…

Долгие годы Мария Николаевна дружила с моей женой Еленой Александровной Лебедевой-Быковой и одиннадцать лет занималась с ней иконописью. Обе с 1924 года были духовными дочерьми протоиерея Сергия Мечева (также в 2000 году причисленного к лику святых), что еще более сближало их. Со временем возникла дружба между Марией и мной. Мы довольно часто встречались, так как занятия иконописного кружка (группы), организованного Марией Николаевной, проходили в нашей квартире в Малом Козихинском переулке. Собираясь вместе, читали вечерню и утреню, а иногда по воскресеньям скрывавшиеся от властей священники тайно служили у нас литургию, на которой присутствовало восемь-десять сестер и братьев маро- сейской общины.

Биография Марии Николаевны Соколовой довольно подробно изложена ее внучатыми племянницами Наталией и Анной Алдошиными в книге «Труд иконописца», изданной в 1995 году. Я же хочу рассказать о Марии, какой видел ее в домашней обстановке, в храме, на занятиях в иконописном кружке, как с годами под руководством старца Алексия и протоиерея Сергия Мечевых взрастал ее дух.

В 1917—1918 годах семнадцатилетней девушкой, только что окончившей гимназию, находившуюся рядом с церковью Успения Пресвятой Богородицы (теперь Болгарское подворье), в которой служил иерей Николай, ее отец, пришла Мария в храм Николо-Кленники на Маросейке. Увидев ее, настоятель протоиерей Алексий Мечев сказал: «Эти глаза пришли ко мне». С этого момента Мария навсегда связала себя с маросей- ской общиной. Святой старец Алексий научил ее молиться, благословил на иконописание.

Мало кто сейчас знает, что в 1930-е годы отец Сергий благословил Марию, будущую мать Иулианию, на путь старчества. Большинство церквей тогда было закрыто, иереи находились в лагерях или ссылках. И тем, кто нуждался в совете и духовной помощи, отец Сергий говорил: «Идите к Марии Николаевне». Жила она около Таганской площади, на Большой Коммунистической улице, на втором этаже двухэтажного дома. Поднимались в коммунальную квартиру по деревянной лестнице. Ступени отчаянно скрипели. На скрип выходил сосед, подозрительно оглядывал пришедшего. Родные Марии нервничали, нередко у посетителей возникали с ними неприятности. По-своему они были, конечно, правы. Однако маросейцы все шли и шли…

Мария обычно сидела за небольшим столиком у окна (свет падал слева) — выполняла графическую работу для издательства или писала очередную икону. Склонив голову немного набок, она внимательно слушала, и ты понимал: она сейчас вся в тебе. Выслушав и положив на себя крестное знамение, она несколько мгновений молчала, потом, подняв голову и глядя тебе в глаза, ясно и четко отвечала.
Внешне Мария была привлекательна, но неброской красотой: что-то строгое, сдерживающее жило в ней; так же сдержанно обходилась она с окружающими людьми. Временами легкая
улыбка освещала лицо, однако никогда я не видел ее громко смеющейся или тем более хохочущей. Доброта переполняла Марию, при этом помощь людям она всегда оказывала так, чтобы никто ничего не знал. Одевалась скромно, тем не менее одежда сидела на ней словно влитая. Опрятность и чистота были доведены до предела. Голову неизменно покрывала шелковой косынкой. Прическу носила простую — укладывала волосы на затылке в пучок.

Обладая замкнутым характером, Мария редко приоткрывала тайники своей души. Но нам с Еленой на ее откровенность позволяла рассчитывать долгая дружба. Я не вправе здесь рассказывать о ее сокровенном. Скажу только одно: всю жизнь Мария мечтала стать монахиней. Поначалу ей это отсоветовал отец Сергий: «Монастырей сейчас нет, живите в миру монашеской жизнью, и Господь спасет Вас. Время еще не пришло». Только в 1970 году Мария приняла тайное монашество с наречением имени Иулиания.

Внешняя привлекательность и внутренняя красота неотразимо влекли к ней людей. Почти все братья общины просили ее руки — и, конечно, все получили отказ. Но отказывала Мария так, что ни один из них не унес в своем сердце обиду или злость; многие впоследствии стали ее искренними, добрыми друзьями, признав за ней духовное превосходство. Любили Марию и сестры общины.

Иконописный кружок, созданный Марией Николаевной Соколовой из маросейцев в 1930 году, просуществовал до 1941 года. В нем занимались Зина Соловьева, Елена Лебедева (Быкова), Мария Четыркина, моя сестра Елена Апушкина (Быкова), еще несколько человек, имена которых сейчас забылись, и даже я — вовсе не умевший рисовать. Наиболее талантливыми среди нас считались Мария Четыркина и Зина Соловьева.

Жена моя Елена и Мария Николаевна вместе выполнили учебный иконописный альбом в красках объемом в сто страниц и размером 30×42 см (этот альбом в июле 2001 года я передал в дар настоятелю храма святителя Николая в Кленниках протоиерею Александру Куликову). В 1932— 1933 годах они вдвоем ездили в Новгородскую и Псковскую области для изучения древней иконописи в храмах, монастырях и музеях. Поездки были сопряжены с большими трудностями. В закрытые для богослужений церкви сторожа пускали Марию и Елену только за деньги, да и музейные работники особой приветливости к ним не проявляли. Тем не менее в Москву они привезли большую папку зарисовок.

Мария написала огромное количество икон. Каждый образ создавался ею после долгих молитв, подробного изучения жития святого, преданий о его земной жизни. Все эти материалы в те годы достать было трудно, но она доставала.

Помню работу Марии над иконой Всех Святых, в земле Российской просиявших, которую она писала по совету отца Бориса Холчева и по благословению владыки Афанасия (Сахарова) и отца Сергия Мечева. Мария изучила сотни житий, прочитала горы книг и статей, подняла огромный иконографический материал, выполнила десятки, а возможно, и сотни эскизов. Считаю, что этот подготовительный труд сопоставим с трудом по написанию докторской богословской диссертации…

Более полугода икона хранилась у меня — опасались ареста Марии. По указанию отца Сергия я сделал с иконы черно-белый снимок. Было отпечатано около ста фотокопий, которыми батюшка благословлял паству. Создав этот образ, Мария стала иконописцем не только маросейской общины, но и всей Русской Православной Церкви. Заложенный Господом талант полностью расцвел, далее стали появляться все более совершенные иконы.

Иконы, созданные Марией, были у многих братьев и сестер общины — в основном лик ангела, взятый с рублевской Троицы. Для моей первой жены Елены, умершей в 1943 году, и второй — Елизаветы Замятниной-Быковой — она написала двадцать семь икон. Большая их часть экспонировалась в Московской духовной академии 21 ноября 1999 года, когда праздновалось 100-летие со дня рождения Марии Николаевны Соколовой.

Особенно чтились в нашей семье два образа Феодоровской Божией Матери и образ Николая Угодника, написанные на дереве от крышки гроба святого праведного Алексия Мечева. В 1933 году при переносе останков старца с Лазаревского кладбища на Введенское обнаружилось, что одна из досок подгнила. Ее заменили, а из остатков подгнившей выпилили небольшие квадратики…
Мария Николаевна была не только иконописцем, но и глубоким исследователем в области истории иконописи. Она оставила нам сочинения «Церковь — тело Христово», «Православная икона», «Икона есть богословие в образах» и другие. Говоря об иконописном искусстве конца XIX — начала XX века, она с неизменной горечью констатировала его совершенное падение. В Палехе и Холуе — центрах массового иконописания «для народа» — иконы «изготавливались» (я специально употребляю именно это слово) поточным методом, как автомобили на конвейере: один писал только пальцы ног святого, второй — ступни, третий — руки, четвертый — одежды… На одну икону приходилось двадцать пять — тридцать «мастеров». При этом широко использовались трафареты, шаблоны. Конечно, никакой молитвы в процессе работы не творилось. Иконы же, созданные Марией Николаевной, есть великое духовное богатство. Ныне они находятся в Троице-Сергиевой лавре, в храмах Москвы, Ташкента, Ферганы, Владимира, Старого Оскола, Орла, Рыбинска, в Прибалтике.

К 1930 году в России не осталось иконописцев — работали лишь немногочисленные реставраторы. Мария Николаевна, организовав иконописную мастерскую в Троице-Сергиевой лавре, совершила, не побоюсь сказать, духовный подвиг, положив начало возрождению иконописи в нашей стране…

Но вернемся в 1920—1930-е годы. В результате постоянных арестов в Москве почти не осталось священников. Чтобы утолить стремление братьев и сестер маросейской общины к молитвенному общению, отец Сергий разделил их на группы по десять-двенадцать человек, поставив во главе каждой наиболее опытных людей, имена которых не разглашались. В числе руководителей оказались моя жена Елена и, конечно, Мария Николаевна. Со сбором нашей группы сложностей не возникало: мы с Еленой жили в отдельной двухкомнатной квартире. Сойдясь, читали вечерню и утреню; по воскресным дням иногда тайно приезжал сосланный за 101-й километр иерей и служил литургию. Что же касается группы Марии Николаевны, собираться в ее коммуналке было опасно, и она обращалась к нам. В назначенный день я встречал ее подопечных на улице и провожал в квартиру.

Помню, на одной из таких встреч Мария Николаевна читала и разбирала письмо отца Сергия «На закрытие Маросейского храма». Ранее письмо разбиралось Еленой в ее группе. Когда все разошлись, жена сказала мне: «Ты знаешь, мой разбор и разбор Марии — это небо и земля. Насколько же выше меня она стоит!»

«Органы» постоянно следили за Марией, дважды пытались ее арестовать. Первый раз за ней явились под вечер. Но случилось так, что в тот день утром Марию охватило непреодолимое стремление уехать за город, и она отправилась на две недели на дачу к Чертковым. Никто не мог понять этой внезапной спешки… Через год вновь нагрянули сотрудники ОГПУ. Пока соседи открывали дверь, Мария накинула на плечи платок и ушла черным ходом. Господь хранил ее для нас…

Мария Николаевна часто навещала в ссылке отца Сергия, владыку Афанасия (Сахарова), других иереев, а также ссыльных братьев и сестер общины…

Заканчивая воспоминания о дорогом и любимом человеке, приведу заповеди Господни: «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всем разумением твоим» и «Возлюби ближнего твоего, как самого себя» (Мф. 22; 37, 39). Духовная дочь праведного старца Московского Алексия и священномученика Сергия Мечевых эти заповеди исполнила, оставив нам в наследство бесценный дар — созданные ею иконы. Память о ней благоговейно чтится в общине храма святителя Николая в Кленниках. Академическая иконописная мастерская Троице-Сергиевой лавры каждый год 21 ноября, в день рождения монахини Иулиании, совместно с прихожанами Маросейки устраивает памятный вечер…

«Московский журнал» №3, 2002 г.

Интересное Вам

Выставки в Музее имени Андрея Рублева
Перспективы развития Музея имени Андрея Рублева
Памятник святому преподобному Андрею Рублеву
Иконы, с которыми побеждали
Образы второго пришествия Христа
Страж древнерусского искусства

Всякое дыхание Славит Господа!

Описание иконы и изображение
Акафист "Слава Богу за Все!"
Торжество православия

Икона Божией Матери "О Тебе Радуется"
Торжество Пресвятой Богородицы
Икона Божией Матери "Милующая"
Поздравление
С Днем Народного Единства и праздником иконы Божией Матери "Казанская"
O Казанском Соборе в Санкт-Петербурге

Количество просмотров материалов
34590

доска объявлений