Поиск

Православные выставки-
ярмарки: московские в 2017 г,
сокольнические

Пешеходные экскурсии
по Москве

Все московские выставки
в одном месте

Чудотворные иконы Афона

Икона дня

Строим храмы всем миром

Обзор росписей храмов
и монастырей online
Красота - великая сила.
Она может быть духовной.
Вы в этом месте уже были?

Иконы известных мастеров.
Их стоит увидеть.
Вы это уже видели?

Banners

Blue Flower

Источник http://www.pravmir.ru/pavel-busalaev-byt-ikonopiscem-luchshaya-vozmozhnost-dlya-xudozhnika-v-etom-mire-foto/

ПАВЕЛ БУСАЛАЕВ , КСЕНИЯ ЛУЧЕНКО | 4 ИЮЛЯ 2012 Г.

«Правмир» продолжает знакомить читателей с современными иконописцами. Павел Бусалаев начал заниматься иконописью в те годы, когда за «изготовление предметов религиозного культа» можно было получить срок. Он получил благословение у лаврских монахов, участвовал в возрождении иконописной традиции Оптиной пустыни, преподавал в Англии и писал книгу в Швейцарии.

Иконопись для него – не ремесло, не застывшая традиция, но развитие богословия образа. Созданные им образы святого Серафима Саровского, святого Саввы Сторожевского, святых новомучеников и многие другие – уникальные примеры молитвенного творчества в рамках православного канона.

Икона работы Павла Бусалаева. Фото Анны Гальпериной

Икона "Спас Великий Архиерей" работы мастерской Павла Бусалаева. Фото Анны Гальпериной

30 лет в иконописи

В этом году исполнилось тридцать лет, как я стал иконописцем. Началось это так. Я поехал в Троице-Сергиеву Лавру, в Иоанно-Предтеченский храм, и попал на исповедь к игумену Венедикту, который теперь является наместником Оптиной пустыни.

Павел Бусалаев

Павел Бусалаев

Он там много лет стоял за аналоем, а за соседним принимал исповедь отец Алексий, будущий наместник Данилова монастыря. Отец Венедикт меня спросил: «Ты художник? А иконы пишешь?». «Нет» – ответил я. Тогда об иконописи я даже и не думал.

В то глубоко советское время в институте мы занимались академическим рисованием, должны были писать какие-то композиции в духе соцреализма.

Конечно, мы интересовались авангардом, ходили восторженными юношами на Малую Грузинскую, передавали друг другу разные альбомы, изданные на Западе – Кандинского, Малевича и даже Сальвадора Дали. Иногда нам перепадали куски современного западного искусства.

Но я совершенно не думал об иконописи. Вопрос застал меня врасплох. А отец Венедикт искренне удивился и сказал: «Ты художник и не пишешь иконы? Как же ты можешь?!». И этим своим удивлением поразил меня в самое сердце. Он велел прийти к нему во вторник следующей недели, я прогулял институт и пришел.

Преображение Господне. Фрагмент. Работа Павла Бусалаева

Преображение Господне. Фрагмент. Работа Павла Бусалаева

Отец Венедикт исповедал меня, затем внимательно осмотрелся по сторонам и спросил: «Сумка есть? Тогда становись сюда за аналой, повернись».

Я повернулся к нему, открыл сумку и он изящным движением, видя, что за нами никто не смотрит, откуда-то глубоко из-под рясы вытащил мне пакет и быстро бросил в сумку. Как оказалось, это были прориси с икон матушки Иулиании (Соколовой).

Я ничего не понял тогда, но ощутил важность момента. Не только потому, что отец Венедикт настоятельно убеждал удержать все это в секрете, но еще и потому, что этот тяжелый, увесистый пакетик, прориси матушки, снятые старым способом на фотобумаге, были одним из величайших прорывов в духовной жизни того времени.

Я получил этот ценный пакет, но где заниматься этими прорисями? Тогда я еще жил с родителями. Надо сказать, что мои бабушка и дедушка были не последними людьми по тем временам: бабушка – персональный пенсионер союзного значения, дед -персональный пенсионер республиканского значения. Конечно, они были убежденные коммунисты. При этом мы жили в пятистах метрах от Центра Управления Полетами в тогдашнем Калининграде, нынешнем Королеве.

Все мои родные были технократы и атеисты. Мой дед попал в тот партийный призыв, когда люди шли получать высшее образование и учились еще у профессоров дореволюционной школы. Партия призвала его учиться, и он доучился до замдиректора по технике безопасности одного из Королевских заводов.

Но до учебы он краткое время проработал в Луганском ЧК. Тогда на Украине пошла целая волна обновления икон. И энтузиасты «Союза воинствующих безбожников» начали ездить по селам со своим агитпропом. Для того чтобы лекции по безбожию были более убедительными, они возили с собой иконы и наглядно показывали во время лекции, как они «обновляются» и как они «мироточат».

Для этого на обратной стороне иконы аккуратно просверливались отверстия на уровне глаз, которые едва-едва доходили до красочного слоя, а в глазах делался изящный надкол, сзади вставлялась груша с водой, и во время агитации из глаз начинали литься «слезы».

Другая икона, которую ставили над лоханками с нашатырным спиртом, во то же время эффектно «обновлялась» – пары нашатыря так действовали на олифу на иконах, что она скручивалась и комьями падала в лохань. А мой дед с сотоварищами-чекистами в черной курточке и с наганом защищал лекторов-безбожников от возможных эксцессов со стороны «отсталых крестьянских масс».

Можно вообразить его шок, когда он узнал, что его внук – не только верующий, да еще и стал иконописцем. То есть, это не просто был шок, а колоссальная семейная трагедия. Когда они узнали, что я верующий – это был для них просто крах жизни.

И дед в задумчивости, помню, когда я проходил мимо него, как-то сказал: «Ну что же мы с ними чикались? Что же мы всех их не перерасстреляли?». Правда, через много лет он смягчился, и даже подарил на день рождения своему сыну книгу «Закон Божий».

От соцреализма к обратной перспективе

А дальше я выяснил, что, оказывается, у меня в институте были тайные верующие и даже один иконописец. Я, кстати, очень благодарен своему институту – художественно-графическому отделению Педагогического института имени Ленина – за то образование, которое получил.

Фото Анны Гальпериной

В мастерской. Фото Анны Гальпериной

Мы не были в узком смысле живописцы, скульпторы или графики. Чего я только там не делал – помимо графики и живописи у нас был металл, гальваника, литография, я даже плел макраме и складывал оригами.

Так вот, выяснилось, что на нашем курсе целых семь человек из пятидесяти были верующими. Это был наибольший процент среди студенчества тех времён, я думаю. Другое дело, что мы на тот момент все находились в поисках: помимо православных среди нас были иудеи, мистики-антропософы.

Естественно, мы держались друг к другу поближе, потому что вокруг было разливанное атеистическое море, которое претендовало быть единственной формой реальности. Мы были сплочены. Кстати, одним из первых найденных мной в институте иконописцев был будущий протоиерей Николай Чернышев, который сейчас преподает в Свято-Тихоновском Университете, он учился на курс старше меня.

Но он уже тогда был птицей настолько высокого полета, что у нас было мало возможностей общаться на равных. Он очень серьезно относился к иконописи, уже участвовал в росписях храмов, а я еще довольно долгое время разгильдяйничал, присматривался к иконописной системе выражения реальности.

Это, в частности, выразилось в том, что одно из курсовых заданий – «портрет в своей технике», я выполнил в технике парсуны. «Парсуна» – это то же самое, что «ленчафты», так иконописцы 17 века называли персону, то есть портрет, и ландшафты, то есть пейзажи. Делали они их в технике иконописи.

Я сознательно решил вернуться по обратному ходу истории, изучить технику иконописи через портрет. «Шутка удалась»! Выслушав немало русской речи от портретируемой, я всё же решился выставить работу на просмотр. После просмотра секретарша вызывает меня к декану.

Я, полный грозных предчувствий (ведь у нас так называемое «идеологическое» высшее учебное заведение), захожу в кабинет и вижу мой портрет и хохочущих профессоров живописи. Один из них, вытирая слёзы, спросил меня: «Павел, дорогой, что ты с нами сделал»?

Павел Бусалаев. Фото Анны Гальпериной

Павел Бусалаев в мастерской. Фото Анны Гальпериной

Но, конечно, не парсуна, а японское искусство и Анри Матисс очистили меня от «бремени плоти» соцреализма. Переломный момент произошел со мной в музее Андрея Рублева. Мы ведь в институте занимались не просто прямой перспективой, а старались найти наиболее четкие, выразительные способы ее реализации – это было нашим жизненным заданием как будущих советских художников.

Мы делали специальные упражнения, чтобы бросать взгляд через десятки километров и возвращать его обратно, таким образом, мы чувствовали пространство, ощущали его. Как то на пленэре ко мне подошел преп и спросил: «Ты где пишешь?». «На холсте» – ответил я изумленно. «Каком холсте?! Ты пишешь лесок, который от нас за три километра. Так и бросай кисть за три километра»! Всё было очень серьезно.

И вот я зашел в музей Андрея Рублева. Не могу сказать, что я испытал что-то сильное и необычное, просто ходил между икон несколько часов в задумчивости. Но когда я вышел из музея, я увидел, что машина прямой перспективы во мне как в художнике сломалась.

Я вдруг оказался совершенно в другом пространстве, я увидел заворачивающийся под меня асфальт, всё вокруг перестало дышать своими объемами. У меня произошло изменение видения пространства. Я, как дети, оказался в мире обратной перспективы.

А вот после окончания института я попал к моему первому серьезному учителю. Это был иконописец Александр Вахромеев, племянник нынешнего митрополита Минского Филарета, у которого в течение полугода я учился иконописному рисунку и бил в ступке минералы, а затем тер из них краски. У него была мастерская в частном доме на станции «43-ий километр», недалеко от Софрино.

Фото Анны Гальпериной

Фото Анны Гальпериной

Как же я ему благодарен за это растирание красок и разные вторичные работы! Когда камни на твоих глазах превращаются в этакое цветное озеро, и ты в этом озере пребываешь не день и не два, начинаешь чувствовать естественную красоту естественных пигментов. Это чувство, которого современные художники практически лишены.

Слишком большой соблазн работать в технике акрила, искусственных темпер: они очень простые в обращении, надежные. За тебя все уже подумали, тебе всё приготовили. Естественные пигменты очень капризные, все со своим характером, своими особенностями, но пока именно на них было создано все лучшее, что есть в мировой иконописи.

Фото Анны Гальпериной

Фото Анны Гальпериной

Оптина

В 1988 году я уехал в Оптину пустынь с намерением стать монахом. И очень обрадовался, когда меня отправили на послушание на кухню, потому что начинать с кухни была старая Оптинская традиция. Почувствовав, что я в традиции, радостно стал чистить картошку.

Но недолго длилась моя радость, потому что зашел послушник и спросил: «Кто здесь Павел Бусалаев?» – «Я» – «Вы художник?» – «Да» – «Вы должны пойти в иконописную мастерскую». Так я оказался в иконописной мастерской в первые годы ее возрождения. И там я встретился с удивительными людьми.

Игумен Ипатий (Троицкий). Фото из архива Павла Бусалаева

Игумен Ипатий (Троицкий). Фото из архива Павла Бусалаева

В первую очередь, это игумен Ипатий (Троицкий), который стал моим учителем и духовником. Человек большого духовного благородства и особенных знаний и дарований.

Он долгое время работал реставратором, поэтому знал изнутри саму материю иконописи. С другой стороны, он умел одновременно видеть икону и как искусство, и как молитвенный образ. Образ, побуждающий к движению души по направлению к Богу.

При этом он имел дар видеть те смыслы, о которых я слышал только от него и больше нигде не услышу. У него действует по отношению к иконе то же самое, что абсолютный слух по отношению к музыке. Это – абсолютный слух в иконописи.

Он всегда видит проявление фальши, какого-то недостойного отношения к иконописи, которое реализовалось в иконе, также видит и проявление незрелости, случайности, неосмысленности. И того худшего, что есть в современной иконописи – простого человеческого желания покрасоваться своими умениями и дарованиями не Бога, а себя ради.

Когда мы писали иконы вместе, он проверял их на молитве. Тянул перед ними свои бесконечные четки, вычитывал перед ними длинные монашеские правила.

Я помню, как он подходил к большой иконе, к лику, молился перед ней, а потом, через два-три дня, говорил: «Да, все-таки оживки нужно притушить, мешают». Это значило, что блики в глазах надо пригасить: мешают молиться.

Павел Бусалаев в Оптиной Пустыни. Фото из архива Павла Бусалаева

в Оптиной Пустыни. 1988г. Фото из архива Павла Бусалаева

Тогда иконописцев было немного, и все мы пришли туда не благодаря сложившейся ситуации, а вопреки ей.

Я потом узнал, что за изготовление предметов религиозного культа была статья УК, которая предусматривала от 3-х до 5-ти лет – это, конечно, сужало количество желающих заниматься иконописью.

Но даже, если бы я узнал об этом вначале, это бы ничего не изменило, потому что в жизни нашего поколения вхождение в икону было результатом наших духовных поисков.

Это было необратимое движение вперед, связанное именно с внутренней жизнью в Боге. Быть иконописцем – это лучшая возможность для художника, лучшее дело для художника в этом мире.

Старец Софроний (Сахаров)

Следующим эпохальным событием для меня стала встреча с архимандритом Софронием (Сахаровым). Книга «Старец Силуан» в свое время произвела большое впечатление на многих. И когда я узнал о том, что можно увидеть того, кто ее написал, то, конечно, всей душой стремился это сделать.

Архимандрит Софроний (Сахаров). Фото из архива Павла Бусалаева

Архимандрит Софроний (Сахаров). Фото из архива Павла Бусалаева

Встреча с отцом Софронием – это тема особого разговора. Но главное – я пережил опыт духовного руководства во время иконописания.

Причем, это духовное руководство было от одного из ведущих духовников Русской Церкви. Отец Софроний ведь сам был художником перед тем, как уйти в монашество.

В Париже он стоял на высоком уровне среди художников своего времени, участвовал в выставках, имел хорошие перспективы. Но избрал все-таки монашеский путь и на этом пути достиг удивительных высот, его книга «Старец Силуан» – это словесная икона святого.

Там я пережил несколько очень важных для меня сюжетов. Во-первых, сам еще недоучка, я был поставлен старцем учить. До этого я и так, в силу того, что окончил пединститут (а это наносит профессиональную деформацию на остаток жизни), кого-то чему-то все время подучивал. Но тут я получил еще и благословение на преподавание.

Затем я получил благословение на то, чтобы написать книгу об иконописи. «Напишите книгу», – было сказано мне. Но самое главное – то, что я пережил незабываемый опыт духовного руководства в процессе иконописания.

Я писал там икону. Это было практическое занятие для матушек, которые учились иконописи. И почти каждый день, превозмогая боль, 97-летний старец приходил к нам в иконописную мастерскую. Для него это был очень трудный путь. Он, приходя в мастерскую, мог две минуты пытаться с великим усилием переступить порожек.

У меня периодически возникали вопросы, я проговаривал их про себя, думал, так поступить или иначе. После Оптиной я относился к явлениям прозорливости со внимательным спокойствием. И для меня уже не было удивлением, что старец вслух задавал мне те же вопросы: «А не хотите ли вы внести золото в нимб?», – например.

Говорю: «Я как раз сейчас думал на эту тему, как Вы благословите!» – «Вы иконописец – вам решать». И так было несколько раз, когда он подходил и смотрел на икону. В конце моей работы он сказал: «Да, это, наверное, первое серьезное произведение иконописи в нашем монастыре».

И вдруг, однажды, когда он ушел, его келейник отец Серафим Барадель (ныне Покровский) сказал мне: «Знаешь, он практически не видит этой иконы, у него остаточное зрение».

Многим выдающимся иконописцам приходилось годами жить среди людей, которые абсолютно их не понимают. А мне так повезло! Когда я уезжал, мне подарили репродукцию с картины одного англичанина, где иконописец на Афоне пишет икону, а сзади него стоят три поколения монашества: живо жестикулирующий молодой послушник, монах-средовек, задумчиво оглаживающий бороду, и сидящий на кресле умиротворенный, созерцающий и молящийся старец.

Это был образ того счастья, которое я испытал в Оптиной Пустыни. А с отцом Софронием я смог пережить еще и нечто большее. Когда твоя работа – не просто благочестивое ремесло и даже не церковное служение, а плод совместной молитвы и желаемый результат усилий тех людей, для которых икона, образ являются, в свою очередь, вдохновением к молитве. И при этом всё ведётся человеком, просвещенным Благодатью.

У старца был дар формулировать ёмкие выражения, характеризующие тонкие аспекты духовных реалий. Это видно по книге «Старец Силуан», это слышно по записям его бесед. Многие и многие переживали опыт узнавания того, что знали, но не могли выразить.

Расскажу о себе, об одном неожиданном случае. Под конец моего пребывания в монастыре я уже был похож на иссушенный осиновый листок. Это произошло от избытка всеобщей любви, труда и изложения технических подробностей иконописи на английском языке. В мастерскую входит Старец.

-Что с Вами?

Я начинаю что-то спутано объяснять.

И тут русский аристократ, художник и писатель, владеющий «ещё тем русским», литературным, духовник пяти афонских монастырей и создатель своего собственного, владеющий литургическим русским, французским, литургическим греческим, новогреческим и английским, говорит мне.

– Всё ясно. Икона сожрала все силы!

Годы идут, а я до сих пор не нахожу более емкого выражения человеческого аспекта иконописного процесса.

Можно сказать, что из Англии я улетел. Но не на самолете, а на крыльях.

Отец Мишель Кено (pere Michel Quenot)

Получив благословение написать книгу, я поначалу попробовал сделать это сам. Меня постигло глубокое разочарование в своих собственных литературных возможностях и ощущение полной неспособности реализовать благословение старца.

Но однажды в мастерской моего друга появилась икона святого Иосифа Обручника, написанная мной в общую благодарность от прихода святого князя Владимира, что «в Старых Садех», для христиан-католиков из Швейцарии, немало потрудившихся для восстановления Ивановского монастыря.

Неожиданно в мастерскую зашли другие швейцарцы, что само по себе было уже удивительно: нельзя сказать, что в 92-м году граждане Швейцарской Конфедерации косяками ходили по иконописным мастерским. Когда они увидели икону, один из них сказал: «О, это то, что мне нужно! И это тот иконописец, который мне нужен. Куда пишется эта икона?». На что мой друг ответил: «В Швейцарию».

Гость посмотрел на него с недоуменной укоризной и сказал: «Католикам пишете? Я знаю все православные храмы в Швейцарии, все до единого. Пишете католикам, а православные храмы пустуют?». Это был профессор филологии Мишель Кено. Потом выяснилось, что Мишель был послан к нам старцем Софронием.

Вот так я познакомился с человеком, с которым я частично, но исполнил благословение старца: книгу мы написали с ним вдвоем. Она называлась «Диалог с иконописцем» и вышла в издательстве «Серф» в Париже в 2002-м году.

Фото Анны Гальпериной

Книга "Диалог с иконописцем". Фото Анны Гальпериной

Важно, что Мишель стал православным богословом благодаря иконописи. Изначально он был ревностным католиком из хорошей католической семьи. В их доме часто бывали священники и монахи. Он ездил на разные форумы католических активистов.

Однако некоторые образы веры, которые являло католичество и многое из того, что было изображено в католических храмах,повергало его в недоумение. Мишель был не одинок, об этом хорошо говорили,писали и пишут сами католические писатели и богословы.. Но достойной альтернативы как старым, изжившим себя формам выражения священного , так и авагадистским поискам не наблюдалось. Как раз в это время стали появляться русские книги об иконописи и, благодаря русской эмиграции, тема православной  иконы  заняла достойное место во Франции. Мишель «увидел» икону, и это глубоко изменило его жизнь.

У о. Мишеля с его женой Елизаветой. Фото из архива Павла Бусалаева

У священника Мишеля Кено с его женой Елизаветой. 1990-е гг. Фото из архива Павла Бусалаева

Прошло еще довольно много времени до той поры, пока он стал православным. Этому, в частности, сильно мешало то, что он знал в Католической Церкви достаточно широкий круг людей – многие из них до сих пор его приятели, хорошие знакомые, друзья. Он знал, что существуют крепкие, молитвенные и серьезные католические общины, но он не мог найти подобную общину в Православной Церкви.

Он говорил, «когда встречался с православной общиной я часто видел «total decadence». Но через какое-то время он решил, что все-таки выбирает веру, а не людей, и принял православие. И уже тогда начали происходить встречи, которые его укрепили на этом пути.

В мастерской о.Мишеля. Фото из архива Павла Бусалаева

В мастерской Мишеля Кено, 1990-е гг. Фото из архива Павла Бусалаева

С ним стали случаться разные неслучайные истории. Например, когда он был на Афоне и зашел в храм Великой Лавры, он увидел человека, который, стоя к нему спиной, сосредоточенно чистит подсвечник. Это был первый его визит в Лавру и первый приход в монастырь.

У о. Мишеля, 2010 г. Фото из архива Павла Бусалаева

У священника Мишеля Кено, 2010 г. Фото из архива Павла Бусалаева

Итак, монах чистит подсвечник, стоит к нему спиной, ни на кого не смотрит, затем посмотрел куда-то вверх, подошел к Мишелю и, обратившись к нему на французском языке, сказал: «Мишель, мне надо с вами поговорить. Вы знаете греческий язык? Когда будете проходить мимо братии, мы будем говорить с Вами на греческом языке, потому что, если они узнают, что я знаю французский, то меня поставят водить экскурсии, а я этого не хочу».

В этом смысле русские монахи не сильно отличаются от греческих, мало, кто любит водить экскурсии и часто скрывает знание языка, чтобы, по монашескому остроумному выражению, не «поймали за язык».

Потом он зашел к игумену румынского скита, они долго говорили об иконописи, он поразился тонкому знанию, чутью игумена, а затем они пошли в храм. Мишеля неприятно резанула разница между тем, о чем они с игуменом говорили и тем, что он увидел на стенах храма.

Когда они вышли после службы, игумен подошел и сказал: «Мишель, не переживайте, все это скоро упадет. Русские, которые обезобразили этот храм в XIX веке, допустили большую ошибку и вместо речного песка добавили морской, скоро эти ужасные фрески осыплются».

Его встречи на Афоне и в других святых местах – особая тема. Господь явно вел его к тому служению, к которому он был предназначен. Его первая книга об иконе «Икона – окно в Царство» была переведена на 17 языков, в том числе  и японский. В Дании она называлась «Окно в Абсолют», где-то в других странах «Окно в вечность», но образ иконы – окна, через которое мы видим открывающиеся реалии Царства Небесного сохранялся во всех языках.

Через несколько лет Мишеля рукоположили в священники. И я стал писать иконы для храма Покрова Божьей Матери в славном городе Фрибуре, столице одноименного кантона в Швейцарии. На сегодняшний момент все иконы в этом храме написаны мной.

Храм во Фрибуре. Фото из архива Павла Бусалаева

Храм во Фрибуре. 2010 г. Фото из архива Павла Бусалаева

Теперь это было соиконотворчество с Мишелем. Особенность была в том, что каждая икона решала две задачи: она создавалась не только для храмового пространства, но и как иллюстрация для его многочисленных книг.

Дело в том, что его книги не об иконописи как о мастерстве и даже не как о форме церковного служения, они – ключ к духовным реалиям, которые выражаются через иконы. Особенность его видения – это и смелость в изложении тех духовных реалий, которые он знает на своем личном опыте и из опыта Церкви. В его книгах соединяются богословие и история Церкви и церковного искусства, притчи ивысказывания святых отцов, жестко поставленные вопросы и неожиданные ответы на них. Малая часть переведена на русский язык, но я думаю – это дело времени.

Павел Бусалаев и о. Мишель Кено, 2010 г. Фото из архива Павла Бусалаева

Павел Бусалаев и священник Мишель Кено, 2010 г. Фото из архива Павла Бусалаева

 

Иконостас домового храма о. Мишеля. Фото из архива Павла Бусалаева

Иконостас домового храма священника Мишеля Кено во Фрибуре. Фото из архива Павла Бусалаева

Живая традиция иконописи

Новые иконографические разработки у меня появились в последние годы, именно из общения с теми людьми, для которых иконопись – это живой процесс, которые пытаются и словом и делом, как отец Мишель и отец Ипатий, раскрыть для современного человека смысл того, что в иконах заложено.

Благовещение. Работа Павла Бусалаева

Благовещение. Фрагмент. Работа Павла Бусалаева

Ясное дело, что многие годы наше поколение иконописцев изучало технологию и иконописный язык, а изучение любого языка начинается с азов, с алфавита, затем мы складывали слоги, затем пытались писать без ошибок слова.

Таким образом, не одно поколение иконописцев провело очень важную работу, оно само училось и учило других говорить на иконописном языке. Но, в конце концов, теперь этот язык достаточно освоен, чтобы начать говорить на нем о тех реалиях, которые в Церкви еще не явлены, но которые, тем не менее, нужно явить.

Например, для нас в России это особенно важно, потому что связано с темой новомучеников. Я помню, как-то раз меня пригласили на консультацию, нужно было изобразить на клейме важный момент в жизни священномученика, когда сын протестантских родителей, узнав о том, что между Германией и Россией начинается война, в Германии садится на последний поезд, который везет его в Россию.

Вот такая вот иконографическая задача – изобразить судьбоносный последний поезд. И так же – многие другие вещи, связанные с житиями новомучеников. Одно дело, когда мы рисуем святых в стилизованных одеждах давно ушедших веков, и это дает нам возможность свободы. Иное дело, когда мы должны раскрывать в иконе, не разрушая литургическую составляющую иконописи, реалии, которые не столь далеки от нас, которые всеми узнаются.

Другой круг проблем, например, связан с тем, что пониманию именно нашей Церкви, благодаря уникальному историческому опыту, часто тяжелому и кровавому, открылись те вещи, которые были недоступны в XIX-м – начале XX-го веков.

Все знают о трудностях, связанных с канонизацией преподобного Серафима Саровского. Естественно, житийные иконы, даже литургические листки, имели лишь определенное количество вполне четких, ясных клейм, а другие цензурой не допускались. Для меня, например, как и для многих православных, его беседа с Мотовиловым о цели христианской жизни, была поворотным моментом в жизни.

Мы должны пересмотреть некоторые вещи, договорить некоторые сюжеты, которые по тем или иным историческим причинам были недоговорены. Есть акценты в церковной истории, которые необходимы для нас, и мы обязаны раскрыть, выявить их, используя язык иконописи, но при этом все это должно находиться в рамках традиции.

Введение во храм Пресвятой Богородицы. Работа Павла Бусалаева

Введение во храм Пресвятой Богородицы. Фрагмент. Работа Павла Бусалаева

Но традиции в церковном искусстве живут именно потому, что они постоянно обновляются. Традиция, которая воспроизводит лишь кальки с самой себя – это уже мертвая традиция, можно смело сказать, что это уже мумия традиции.

Живая традиция постоянно открывает новое, постоянно воиконовляет то, что не было воиконовлено, но нуждается в этом.

Разумеется, изображение должно быть каноническим, творчество развивается в рамках канона. Но здесь важно не переборщить с запретами. Запрещения могут негативно повлиять на тех людей, которые законопослушны в Церкви.

Для веселых «духовидцев», которые способны изобразить в иконописи «не сущее яко сущее», для безответственных духовных экспериментаторов запреты не писаны, даже если они будут скреплены патриаршей печатью.

Поэтому я и говорю, что мне повезло: Бог дал мне таких учителей, которые меня долгое время контролировали, воспитывали мой внутренний вкус. Вопросы моего отношения к иконе и к определенным вещам в иконе были частыми вопросами на моей исповеди.

Саров

Я уже говорил о том, как повлияла на мое понимание Православия беседа преподобного батюшки Серафима с Мотовиловым о цели христианской жизни. Я даже не мог представить, когда начинал учиться иконописи в беспросветно советское время, что именно мне придется первому пытаться решить задачу изображения этого события в иконе.

Икона Явления Святого Духа преп. Серафиму как иллюстрация в книге священника Мишеля Кено. Фото Анны Гальпериной

Икона Явления Святого Духа преп. Серафиму как иллюстрация в книге священника Мишеля Кено. Фото Анны Гальпериной

Дело ведь не в том чтобы изобразить преподобного Серафима и Мотовилова, сидящих друг напротив друга. Нужно иконописными средствами отобразить «Явление Духа Святого», как его описал Мотовилов. То есть так, как раньше никто не изображал.

Явление Духа Святого преп. Серафиму Саровскому. Фрагмент. Работа Павла Бусалаева

Явление Духа Святого преп. Серафиму Саровскому. Фрагмент. Работа Павла Бусалаева совместно с Антонидой Токаревой-Хруновой

Явление Духа Святого преп. Серафиму Саровскому. Фрагмент. Работа Павла Бусалаева

Явление Духа Святого преп. Серафиму Саровскому. Фрагмент. Работа Павла Бусалаева совместно с Антонидой Токаревой-Хруновой

Явление Духа Святого. Работа Павла Бусалаева

Явление Духа Святого преп.Серафиму Саровскому. Фрагмент. Работа Павла Бусалаева совместно с Антонидой Токаревой-Хруновой

К тому же икона предназначалась непосредственно в Саров, именно на то самое место, где «беседа» произошла. Там сейчас построен Храм Духа Святого, где икона и помещена.

Нынешний Нижегородский владыка Георгий и Фонд преп. Серафима Саровского дали возможность сделать то, на что решились бы немногие – воиконовить событие по описанию очевидца.

Саввино-Сторожевский монастырь

Целой эпохой в жизни была работа в Саввино-Сторожевском монастыре. Это монастырь около Звенигорода, третий по посещаемости в России. Одна житийная иконапреподобного Саввы Сторожевского чего стоит – 32 больших клейма. В этих 32-ти двух клеймах – период времени в шесть веков – от прихода Преподобного в монастырь до 1998 г.

Икона прп. Саввы Сторожевского. Работа Павла Бусалаева

Икона прп. Саввы Сторожевского. Работа мастерской Павла Бусалаева

На трех с небольшим квадратных метрах иконописи, помимо самого преподобного Саввы, нужно было уместить святых, царя и принца Италийского, монахов, разбойников, болящих, войско Наполеона, большевистских грабителей, комиссаров и чекистов, профессора, множество священства во главе с Патриархом. Еще и медведя, задирающего царя Алексея Михайловича!

Икона прп. Саввы Сторожевского. Клейма. Работа Павла Бусалаева

Икона прп. Саввы Сторожевского. Клейма. Работа мастерской Павла Бусалаева

Икона прп. Саввы Сторожевского. Клейма. Работа Павла Бусалаева

Икона прп. Саввы Сторожевского. Клейма. Работа мастерской Павла Бусалаева

Половину клейм пришлось придумывать заново. Я опирался на аналоги, но клейма с наполеоновскими войсками, разорявшими монастырь, чекистами, вскрывавшими мощи, конечно, абсолютно новые.

Икона прп. Саввы Сторожевского. Клейма. Работа Павла Бусалаева

Икона прп. Саввы Сторожевского. Клейма. Работа мастерской Павла Бусалаева

Новая иконопись или «православный рокапопс»?

Павел Бусалаев. Фото Анны Гальпериной

Павел Бусалаев. Фото Анны Гальпериной

За свою жизнь в иконописи я прожил несколько жизней, и безо всяких там перевоплощений. Начинал с криптохристианства советской поры, далее – возрождение Церкви, а значит и иконописи в монастырях и храмах. Полноценная работа в Швейцарии и Англии. Преподавание. Вхождение в экспертное сообщество.

Забавно, но сейчас пришлось столкнуться с вопросом от молодых: «Что, Вы заканчивали, Свято-Тихоновский?» Ну что тут скажешь… Отвечаю, что отношусь не к тому поколению, которое дипломы получало, а к тому, которое их выдает.

Я очень рад, что люди начали получать настоящее полноценное иконописное образование. Вместо кухонь, каких-то маленьких келиек, комнатушек – хорошие светлые мастерские, все материалы доступны, технологии известны. Полноценные иконописные школы в разных городах. Постоянно действующие галереи иконописи.

Но сегодняшнее время меня тревожит все больше и больше.

Помните, как в Евангельской притче: – «Не доброе ли семя ты сеял на поле своем? Откуда же на нем плевелы?». Плевелы попёрли – по-другому не скажешь. Местами и пшеницы не видать.

Икона работы Павла Бусалаева. Фото Анны Гальпериной

Икона "Спас Великий Архиерей" работы мастерской Павла Бусалаева. Фото Анны Гальпериной

Для одних иконопись стала заработком. «Сержант, ничего личного – просто бизнес…» Для вторых – не только заработок, а еще и самопиар по типу «И снова мы лучшие!» Для третьих – занятие приятным делом, без понимания смысла и цели иконописи.

Есть еще четвертая категория – люди, которые выдают благочестивые плакаты или лубки за иконы. Или просто «от ветра главы своея» придумывают новую «иконографию» Богоматери и святых.

Есть ещё и те, кто насыщает процесс иконописи неким тайным знанием, а круг учеников автоматически становится обществом посвященных внутри непосвященной Церкви.

Павел Бусалаев. Фото Анны Гальпериной

Павел Бусалаев. Фото Анны Гальпериной

Все это привело к массовому появлению в храмах и монастырях живописи, которую я называю «церковный рокапопс». Потакание самым невежественным, непритязательным, дурным вкусам заказчиков стало нормой жизни для многих, называющих себя иконописцами.

Существуют целые артели, где иконописный канон с его собранностью и строгостью выродился в ботву каких-то рюшечек, кружочков, завиточков.

Я думаю, мы должны разделять творчество в каноне и то «творчество», когда человек берет иконописную форму и начинает самобытничать, часто ссылаясь на благословения старцев или просто «по зову благодати».

Мы здесь не первые, все это гораздо раньше началось на Западе, появилось удивительное по своей смелости общество протестантских и католических «иконописцев» – «Bridge building images».

Поначалу я думал, что это компания негодяев, которые откровенно хулят все наше святое, пока не выяснил, что это вполне себе благочестивые люди, искренне желающие процветания своих церквей, и по наивности своей уверенные в том, что то, что они делают – хорошо, и это и есть реальное обновление иконописного языка.

Наши доморощенные «обновленцы от иконописи» по сравнению с этими людьми – наивные дети. Да, они могут нарисовать на иконе Богородицу в кольчуге и шлеме, но никто не сможет набраться «борзоты всяческой» и написать икону американского президента, знаменитого суфия или иконы Ганди или Мартина Лютера Кинга, которые и иконопись-то в принципе не жаловали.

А ведь все это творится в иконописных формах и по нашим учебникам. И когда я был в Англии, то видел, что редкий церковный офис не был украшен творчеством этих агрессивно-креативных людей.

Всё это понуждает тех, кто, подобно мне, довольно рано начал писать иконы, трудиться не только кистью, но и словом, разъясняя и убеждая нашу более юную братию не поддаваться духу века сего.

Икона работы Павла Бусалаева. Фото Анны Гальпериной

Запрестольная композиция для храма Покрова Пресвятой Богородицы в г. Фрибур, Швейцария (в процессе работы). Фото Анны Гальпериной

Тут уж кто как умеет лучше – кто словом, а кто – раскинув виртуальную сеть. Ничего не поделаешь – «Кому много дано, с того больше и спросится».

Беседовала Ксения Лученко

Павел Бусалаев. Фото Анны Гальпериной

Павел Бусалаев. Фото Анны Гальпериной

Павел Бусалаев. Фото Анны Гальпериной

Павел Бусалаев. Фото Анны Гальпериной

Павел Бусалаев. Фото Анны Гальпериной

Павел Бусалаев. Фото Анны Гальпериной

 

Источник http://kyky.org/art/kak-pieriedat-to-dlia-chiegho-malo-slov

Раньше Артем Глибчук был узнаваемым диджеем dj noche и фотографом популярного интернет-журнала mixtura.org, а потом начал писать иконы. журналу ку он рассказал, как так получилось.

У моего близкого друга намечался праздник, и мне хотелось подарить ему что-то особенное, именно «мое». Пока я перебирал в голове варианты, взгляд упал на икону Иисуса  Христа, которая стоит у меня на полке. Она не писанная, изображение наклеено на доску, но лик на ней мне очень нравится. И тут меня просто озарило – я же сам могу написать икону! Откуда такая уверенность была, я не знаю. Я с головой погрузился в интернет, сидел часами, днями...  Понемногу у меня  сложилось представление об иконописи. Теоретически я уже был подготовлен, но начать практику было страшновато. Ведь икона – это не просто  живопись.  

А вообще, конечно, все началось гораздо раньше. Невозможно заниматься иконописью без духовной жизни. Наверное, мой духовный поиск привел меня к нейНесколько лет назад я встретил этого самого друга, который стал моим духовным учителем. Моя жизнь изменилась полностью и навсегда. За годы нашего общения у меня  появилась потребность как-то выразить то, что нельзя выразить в словах. Кто-то делает это с помощью стихов, музыки. У меня же,  когда  писал первую икону,  было четкое ощущение, что я хочу посвятить себя именно этому. Это и было моим ответом как передать то, для чего мало слов.

 

                                                Икона. Святая великомученица Екатерина. Именная икона                                                                      (19,5Х25 см. Дерево, левкас, паволока, темпера, сусальное золото.)

 Чем ты занимался раньше?

Долгое время я занимался электронной музыкой. Писать музыку никогда не хотел, а вот сводить – да! Мне показали основы,  потом я сам пробовал перед вечеринками в клубах, где должны были выступать мои знакомые диджеи. Я очень  быстро научился сводить треки.  Первый мой сет был в 2001 году. С тех пор эстетика и романтика клубной жизни надолго стали моими спутниками. С CD-дисков я перешел на виниловые пластинки, записал несколько миксов, несколько раз выступал на гастролях. Позже я стал еще и фотографировать на вечеринках, плюс попробовал себя и как дизайнер клубных афиш. 

У тебя есть специальное образование? Художественное?

В 10 лет  родители отдали меня в художественную школу. Я проучился там 5 лет. Шестой год я готовился к поступлению в Академию искусств, но не поступил. Видимо, у меня был другой путь. И сейчас мне пригодилось то, чему научился так много лет назад. 

Руководитель одной иконописной мастерской сказал мне, что лучшее обучение – это постоянное посещение музеев и храмов, в которых находятся подлинники икон, написанные несколько веков назад. Но, конечно, окончить иконописную школу для меня будет только во благо. Сейчас я  кое-что готовлю для просмотра.   

Иконописцы получают благословение?

Да. Получают. Вообще, благословение берут не только для дел, связанных с церковной деятельностью. Его просят, когда есть какие-то сомнения, когда нужно принять важное решение. Это вопрос доверия.  Я пришел в храм, рассказал батюшке, что хочу написать икону, что у меня нет никакого специального образования. Я был готов к тому, что мне могут отказать. Батюшка долго смотрел на меня, задал несколько вопросов и благословил на благое дело.  

Кроме того, готовая икона должна быть освящена. Именно это делает икону иконой. Раньше икона считалась освященной, когда ее подписывали именем святого, изображенного на ней. Это делал знаменщик – человек, который занимался исключительно этим. 

Расскажи, где ты покупаешь материалы, сколько времени в среднем уходит на написание,  нужна ли какая-то моральная подготовка?

Процесс написания иконы отточен веками и до сих пор не изменился, несмотря на изобилие новых материалов. Начну с того, что в иконе не должно быть материалов искусственного происхождения. 

Основой для иконы служит доска, обычно это липа, реже – сосна. Иконные доски я заказываю в монастыре. Они делаются по определенной технологии. Сзади втачивают шпонки – это деревянные колышки из дуба, чтобы доску со временем не повело. На лицевой стороне вырезают углубление, так называемый «ковчег». Он символизирует окно в духовный мир, окно в вечность. На доску приклеивают ткань, которая называется паволокой. Она служит для того чтобы в будущем, даже если доска начнет трескаться, изображение не пострадало. Поверх наносится левкас – специальный грунт, который делается из смеси мела с животным клеем. 

Для золочения нимбов и фона используется тонко раскатанное сусальное золото. Я покупаю его в Москве. Там же я покупаю и природные минеральные пигменты, краски, из которых готовятся на эмульсии из яичного желтка и белого вина. 

Безусловно, к написанию иконы нужно подготовиться. Очень важно соблюдать пост. А уже перед самим написанием иконы следует произносить молитву. Все-таки написать образ святого – это большая ответственность. Очень хорошо это состояние передано в фильме Андрея Тарковского «Андрей Рублев», когда Рублев долго не решался расписывать храм. Написание иконы требует столько времени, сколько на нее уходит.  Спешки быть не должно. Я пишу иконы не так давно, поэтому у меня времени уходит больше. 

                                                                                                      Икона. Николай Чудотворец

 Как ты думаешь, у икон есть сверхъестественная жизнь? Что ты чувствуешь, когда пишешь икону? Есть что-то такое в них, что ты не можешь объяснить словами?

Человеку свойственно наделять многие вещи некоторыми особенностями, которые не поддаются объяснению. Постоянное ожидание чего-то сверхъестественного и поиск этого в жизни указывает на то, что в жизни этого не хватает.  Несколько веков назад, если икона начинала мироточить, это было действительно удивительно, и считалось божественным знамением. Сейчас это явление стало не таким редким, но оно все равно очень притягивает людей. Очень много свидетельств о чудотворных иконах, но таковыми они  становятся не сами по себе, все это дается по вере человека. 

Когда вы приходите в намоленный храм, который наполнен особой энергетикой, или стоите рядом с иконой, вам хочется отдать то, что может принять только Бог. 

При написании иконы внутреннее чувство такое же – покаяние. Именно этого ждет от нас Бог.  Если икона рождает молитвенное настроение, желание увидеть то, что она несет в себе – значит, работа прошла недаром. 

Модно ли покупать иконы?

Икона сейчас в моде. Это неудивительно.  Икона для православных людей всегда занимала важное место. Сейчас идет возрождение православной веры, все это отражается на восстановлении храмов и монастырей. Появились и иконописные мастерские, в которых любой желающий может заказать себе икону. Очень популярной стала мерная икона. Она так называется, потому что ее высота делается по росту новорожденного. На ней изображают святого покровителя ребенка, в честь которого дано имя.  Стали пользоваться популярностью домашние иконостасы и семейные иконы.  Надеюсь, люди заказывают это не только для того, чтобы украсить дом предметом искусства,  а для истинного назначения – молитвы.

Где можно увидеть твои работы?

Все свои работы я фотографирую и выкладываю на своей странице в фейсбуке. Я решил все свои работы показывать, начиная с самой первой. Конечно, разница с последними существенная. Мой друг увидел мои работы и попросил написать икону в честь  святой Екатерины  и пожертвовать ее в храм в России. Так это икона стала моей первой работой, написанной для храма. Недавно я дописал икону Святой Троицы и пошел освещать к батюшке, который дал мне благословение. Выйдя из алтаря с уже освященной иконой, он сказал: «Готовься, я храм начал строить, будешь писать храмовую икону». Удивлению и радости не было предела, моя мечта писать именно храмовые иконы сбывалась.  

Храм строится в честь Покрова Пресвятой Богородицы, недалеко от Минска, в деревне Юзуфово. Однако без нашей поддержки строительство может затянуться. Очень хочу попросить всех оказать посильную помощь в поддержании строительства нового храма. Пожертвования можно перечислить на р/с 3015707010018 код 739 УНП 601061243. Филиал №527 ОАО «Белинвестбанк» Минска.

                                                                                                      Икона. Живоначальная Троица
                                                                                             (50*40 см, натуральные пигменты)

 Чем ты занимаешься в свободное время?

Очень люблю находиться в одиночестве, тогда появляется желание что-то почитать или послушать полезное для души. Совмещаю это с еще одним моим любимым занятием – с китайской чайной церемонией.  Тот, кто хоть однажды попробовал так пить чай, никогда не останется прежним. 

Тебе хочется потусоваться, как в былые времена?

Совсем не хочется. На сей счет у меня нет никаких негативных эмоций или сожалений, все очень естественно произошло. Просто закончилось. Сейчас для меня важно то, как я провожу свое время и что это дает мне.  Мои жизненные приоритеты и устремления полностью изменились, в какой-то степени я связываю это с иконописью. Сама иконопись меня вдохновила и привела к желанию узнать больше о христианстве и его мистической составляющей.  Поэтому чем больше я читаю и узнаю об этом, тем меньше мне хочется тратить время на то, что дает временное переживание. Сделайте один шаг к Богу, и Бог сделает к вам десять шагов. 

Источник http://pravlife.org/content/vlyublen-v-ikonu-otkrovennoe-intervyu-s-ikonopiscem-aleksandrom-rudym

 

 

Как Вы заболели иконописью? Помните тот момент?
Абсолютно четко помню. Это был трогательный возраст, то время невозможно забыть. Это было чудесное призвание. Уверен, что свыше.
Прекрасно помню, как я с приятелями зашёл, после очередной сдачи школьных экзаменов, в церковь. Просто зашёл.
Мы зашли и, помнится, стали хихикать. Мальчишки же. Посмотрел я по сторонам, как сейчас помню, при входе в храм были изображены иконы архимандрита Зинона, посмотрел я внимательно, что-то внутри произошло, и вышел я из храма совершенно другим человеком. Пришёл домой и сразу попытался изобразить что-то подобное. А дальше… Меня стал манить запах храма и абсолютно всё, что связано с церковью. Ничего не мог с собой поделать. Меня тянуло в храм до сумасшествия.
У моего товарища были иконы. Одна – живопись в серебряном кованом окладе из тонкого металла, вероятно конца 19 века. А вторая – образ Николая Чудотворца, выполненный тонко и в более каноническом стиле. На меня производили невероятное впечатление. Я, конечно, тогда не разбирался в иконах. Мне они просто очень нравились. Я их понимал и чувствовал. Они для меня были живыми. Не было знаний, были только пылкая, раскрывшаяся в сердце любовь к иконе и страстное желание творить – писать иконы.
Вы стали ходить в тот храм?
Нет, в другой. Совершенно случайно я начал ходить в храм на городском кладбище. Есть такое известнейшее второе кладбище в Одессе, там похоронена актриса Вера Холодная, и там есть Димитровский храм.
Как-то со школьниками мы приехали туда на субботник – чистить захоронения потёмкинцев, которые там находятся. И я предложил товарищам зайти в храм. В то время за это ругали, могли пожурить, это где-то 82-83 год. Постояли мы в храме. И я заболел этим храмом. Тянуло меня туда каждый день.
Так как храм находился на кладбище, туда привозили покойников и там их отпевали. Я, как все дети, жутко боялся покойников. Они мне не были неприятны, нет, просто по-детски было жутко. Когда сердце закрыто, то смерть – это ужас. Открытое сердце всё воспринимает по-другому. И в какой-то момент я стал иначе воспринимать смерть. Перестал ощущать ужас и страх, а стал видеть в отходе души какое-то благородство. Я часто присутствовал, когда отпевали.

Купил на базаре рыбу, родителям сказал, что поймал

И вот я повадился каждый день уходить с уроков раньше. Ехал в храм и проводил там целый день. Перезнакомился со всеми. Обожал слушать истории. И больше мне ничего больше не надо было. Простаивал целыми днями в храме, рассматривал иконы и ждал, чтобы кто-то из зашедших меня о чём-то спросил, а я ответил. Ждал, вдыхал запах ладана, жадно улавливал, среди других запахов, запах доски, на которой написаны иконы…
Интересные там были люди. Мы все были разные, конечно. Приходили в храм – общались, хихикали, шутили. Но церковь нас манила. Несмотря на наши шутки. Меня очень ненавязчиво научили класть крестное знамение. Я там чувствовал себя как дома. Захотел – покушал, были очень вкусные пирожки, захотел – отдохнул. Там я начал рисовать. На кухне, на каких-то створках от старой мебели. Меня туда тянуло. Это был совсем другой мир, всё по-другому. Во дворе – одно, шантрапа собирается, а там – совершенно другое.
И, наконец, я решил креститься. Учился я тогда в 8 классе. И вот, тайно от родителей, поехал я креститься. Поехал в деревню. Родителям сказал, что на рыбалку. Помню – хор пел красиво. Крёстную свою я больше не видел никогда. Это был случайный человек.
Домой приехал, купил на базаре рыбу, родителям сказал, что поймал. Помню, как со слезами доказывал, что я её ловил. Родители не верили, а я доказывал. Вот такое было – романтика такая. И пошло – поехало. Мне начало не давать покоя рукоделие. Я ходил вокруг домов, заглядывал соседям в окна – какие иконы там есть, есть ли вообще.

Он посмотрел на меня внимательно и ничего не сказал. На следующий день он подозвал меня к себе и вытащил два альбома русской иконографии
Как ваше увлечение сказывалось на отношении окружающих?

Преподаватель русского языка (а учился я не слишком хорошо, рисовал на задней парте) вызвал как-то меня к доске. Он что-то спрашивал, я отвечал с натяжкой. Он посмотрел на меня внимательно и ничего не сказал. На следующий день он подозвал меня к себе, вытащил два альбома русской иконографии и подарил мне – это были первые мои альбомы.

Я рисовал всё, что касалось икон. С особым чувством встречался с верующими. Всё было тайно, тихо. И когда тихо спрашивали – верующий, я с гордостью шёпотом отвечал – да. Тогда такие вещи надо было говорить втайне.
Но люди друг друга часто понимали и без слов. Например, мой преподаватель по живописи подарил мне этюдник и сказал: "Это вам, Александр, за любовь к миниатюре". И пригласил меня к себе домой, где было собрание икон. Представляете? Открылся мне, стал показывать – в те  времена!
Рисовал я на чём попало – на чертёжных досках, делал киотики, вставлял стёклышки, чеканил, как будто это оклад. Потихоньку познавая этот путь.
Познакомился с иконописцами. Мы собирались на квартире, не афишировали свои занятия. Все были старше меня, я младший, поэтому называли меня Александрушкой. Помню, как удивлялись, что у меня получается делать мелкие работы: у многих такое не выходило, получались  только монументальные лики.
На тот момент я уже знал, чем буду заниматься всю жизнь. Меня не интересовала программа художественного училища, и меня отчислили за неуспеваемость. Правда, когда я после армии пришёл и восстановился, сдал с похвалой и отличием.

Долго служили в армии?
Прослужил два года. Там тоже продолжал писать иконы. Пилил доски, в магазине покупал вино и яйца – делал из них краски. Как было тогда принято, отслужил полтора года – положено лечение в госпитале. И когда я лежал в госпитале, написал (попутно с положенными плакатами) две иконы.
Прошли годы, и буквально несколько лет назад в Киеве, на блошинном рынке, увидел я деда с иконами. И почувствовал, что как дети родные они мне. Всматриваюсь и понимаю, что это же мои иконы, те самые, которые я нарисовал в армии, в госпитале. Мне неважно было, сколько они стоят, даже сейчас не вспомню, я их забрал и принёс домой. Такая вот спустя многие годы произошла встреча.
Затем я стал ведущим иконописцем Московской иконописной мастерской.

В русской иконографии на меня никто не влиял – влияло время, жизнь, труд

Сборная выставка в 1992 году. Я считал себя зрелым иконописцем, но сейчас понимаю, что я тогда лишь искал себя – писал в русском стиле, затем имитировал византийский. Меня бросало из стороны в сторону, хотя любил я  строгановскую школу.
Сольвычегодск?
Да, Сольвычегодск, Великий Устюг. Такие иконы не все могут понять, а делать их чрезвычайно тяжело. Легче писать, имитируя Византию.
Кто на вас повлиял, стал вашим учителем?
В русской иконографии на меня никто не влиял – влияло время, жизнь, труд. А главное – любовь к этому делу.
Первый альбом – Попов, новгородская живопись. И Фёдор Зубов. Я в него влюбился. Я помню, как пахнет бумага. Я и сейчас, бывает, открываю этот альбом и вспоминаю то время.
Мне нравились все стили. Всё, что сделано профессионально, с любовью, с трепетом. Да, была такая манера в такое время, но это было сделано с любовью. Так тогда воспитаны были художники, такие были нравы.
Конечно, Византийские иконы меня покорили. Помню, какое впечатление на меня произвёл альбом с фресками монастыря Хора в Стамбуле. Я мечтал туда попасть. И вот как-то с приятелем я очутился в Стамбуле и первым делом предложил ему пойти посмотреть этот дивный монастырь. Он железно уверил меня, что Хора находится в Индии. Ему настолько туда не хотелось, настолько не надо было туда, что я не смог его переубедить, и мы поехали в магазины.

На меня произвела впечатление именно эта Византия, не комниновского периода, как любил писать архимандрит Зинон. Мне его работы казались схематичными и знаменными, а живою представлялась живопись и фрески Хоры. Это откровение. Так надо видеть и уметь делать. Это не спишешь.
Я был очень плодовитый по молодости. Мог написать икону за два дня. Ставлю доску, беру карандаш и пошёл. Сел - и полностью утонул.
Можно ли словами описать стиль Александра Рудого?
Я незаметно что-то привношу в иконопись. У меня нет специальных "фишек" – рука такая, наклон головы такой… Я делаю еле уловимые штрихи, которые со временем, с годами, возможно, что-то поменяют в иконографии. Как последовательно икона Рублёва тихо и мягко была заменена иконой Дионисия. Становится письмо более лаконичным, плоским, с тонким рисунком – всё чётко на своих местах.
Когда я наблюдаю, как коллеги подражают комниновскому периоду, я вижу, как они чёркают. Например, я знаю, что сажа должна просвечивать из-под краски, чтоб было оптическое смешение цвета. Если мы начинаем чёрной краской намечать рисунок, а сверху закрашиваем охрой, то чёрный цвет просвечивает через охру. Получается зеленоватый цвет. Это всё может быть – если делать тонко. А там – мусор. Одна линия так, другая сяк. Человек не совсем понимает, чего он хочет и не знает, как это сделать.

Я свои рисунки всегда любил продумывать до мелочей. Как этот палец идёт, будет он так или сяк. А все искания в процессе – это лишнее. Важнее всего чёткое понимание и знание рисунка. И видеть его сразу в цвете. Можно сделать шикарный рисунок, а когда будете писать в цвете, делать цветовые нагрузки – всё изменится. Нужен жёсткий костяк. Как говорил один художник, в рисунке 99 процентов рисунка и один процент цвета.
Есть ли у вас ученики? Хотите ли создать школу?
Нет. Есть лишь люди, которые подражают в чём-то. Раньше, в самом начале, мне этого хотелось – видимо, от гордости. А в процессе я понял, что для меня это лишнее: ничего не успею ни тут, и ни там. Я не желаю никого тянуть, самому надо тянуться. У меня есть сын, и жена просит, чтоб я научил его рисовать. Я, конечно, многое могу ему рассказать и показать. Но я это буду делать по чуть-чуть. Не стоит безотрывно им заниматься, стоит подхватывать, и только при условии, что он сам этого хочет.

Я ведь не подсказываю разработчикам космических ракет, как их конструировать. Не советую хирургу, в какой руке держать скальпель во время операции. Такое же доверие к профессионалам необходимо в иконописи и, поверьте, последствия нарушения правил могут быть не менее страшными

Как у вас складывается взаимодействие с заказчиками?
Это скорби. Очень тягомотная работа. Людям нужны плоды – здесь и сейчас. Им хочется получить результат в короткие сроки. Они не хотят ждать – в этом основная проблема. Желательно, чтоб работа была сделана быстро и красиво. А так не бывает. И мне это не интересно. Я не хочу делать к сроку.

Каждому стоит заниматься собственным делом, в нём диктовать правила. Я ведь не подсказываю разработчикам космических ракет, как их конструировать. Не советую хирургу, в какой руке держать скальпель во время операции. Такое же доверие к профессионалам необходимо в иконописи, и, поверьте, последствия нарушения правил могут быть не менее страшными. Ведь дело моих рук воздействует и обращается к самому главному и священному для каждого из нас – к душе.

День, два, три – я могу не выходить из комнаты, пока не напишу икону. Махом, на одном дыхании

Какое расписание дня иконописца?
Возьмём лучший день. Завёз ребёнка в школу. Заехал домой, попил чаю – уже 11 часов, пока собрался – уже 12. Ещё надо что-то по дороге куда-то завести, забросить. Я еду в мастерскую. Дома я рисовать не могу. Нет такой возможности – всё отвлекает, невозможно настроиться. Мне не дадут там рисовать. Я еду в свою комнатку (родительская квартира) 3 на 3, именно там я сделал несметное количество работ. Буквально несметное. Приезжаю уставшим, как после работы. Хотя приехал на работу. Я же должен ещё включится в работу, походить, загореться. Я понимаю, что у меня пару часов всего лишь, а дальше надо ехать забирать ребёнка, делать покупки. А мне никуда не хочется ехать. Я ведь только настроился… Вот так и работаем. Вечер – что-то глянул в интернете – уже час ночи. Пора спать. Завтра в семь вставать – ребёнка в школу. Когда я жил сам без семьи – была связь между днями. Я мог ничего не делать, но один день плавно переходил в другой. Утро благое – солнце, внизу, под домом детский садик. Ты слышишь, как кричат дети, разные звуки – я начинаю готовиться к работе, настраиваюсь. Вот я начинаю работать и пошёл. День, два, три – я могу не выходить из комнаты, пока не напишу икону. Махом, на одном дыхании – раз и готово.

Нужно гореть. Если я горю – мне ничего не помеха. Конечно, горение – это страсть. Всё, чем я занимаюсь – это страсть. У меня была такая страсть – реставрировать иконы, возвращать к жизни и продавать. Я мог откладывать текущую работу, если я увлечён, пока не удовлетворю интерес, свою страсть – не успокоюсь. Но страсти уходят.
Один старец мне сказал, когда я ещё думал уйти в монастырь, что у меня не получится – нужно иметь огненную ревность по отношению к монашеству. А у меня её нет. И я его понимаю, у меня такая огненная ревность есть к иконе.
Я настолько увлечён иконой, что мне даже некогда было делать выставки и книги писать, заниматься "пиаром". И это тоже неправильно. Один мой знакомый сказал: излишняя скромность – путь к забвению. Я прислушался и решил выяснить, что про меня пишут в интернете. Посмотрел – мало информации и не той. Не знают меня, не чувствуют. Например, говорят, что я использую синтетические краски. Да не использую я синтетические краски на всех иконах. Вот, зарегистрировался на фейсбуке. Сделал страничку и выставил там свои работы.

Может, была у вас любимая икона?
Иконы как дети. Я не могу одних выгораживать за счёт других. Но, может быть, я люблю писать больше всего Николая Чудотворца.
Когда я сажусь писать, икона уже у меня в голове полностью родилась. Весь рисунок, цветовая гамма, замысел. Настраиваюсь. Щелчок. И понимаю, что это будет вот такая икона, такого размера, гаммы… Не буду делать сильно пробеленной, буду делать тихой, акцент только на одном рисунке… Вот до таких деталей знаю всё.
Кто ваш небесный покровитель?
Александр Невский. Но больше люблю Александра Свирского. Человек один уезжал в Америку и подарил икону прп. Александра Свирского – палех, наверное, сделана манерно, красиво, с тактом. Так красиво предстоял преподобный… Но я продал её, не удержался, и купил штаны.
Что вас ещё завораживает?
Мне нравится всё самое лучшее. Фантастическая мозаика в Софии на втором этаже – это великолепная, состоявшаяся живопись и чудесное ремесло. Росписи Монастыря в Хоре. Я знаю, что надо ориентироваться на лучшее, смотреть на него, впитывать его. Останется хоть что-то, но лучшее.

Я сапожник без сапог. Ничего нет в загашнике. Только две иконы 1991 года

У вас много икон в квартире?
У меня почти нет икон. Я сапожник без сапог. Ничего нет в загашнике. Только две иконы 1991 года. Икона Спаса, которая лопнула на две части и я оставил её себе. И иконочка Богородицы, маленькая. Было много икон старинных – то продал, то друзьям подарил.

Что Вас сильно впечатлило, можете вспомнить?
Был на выставке, посвящённой Сергию Радонежскому. Было свезено столько икон – можно было с ума сойти. У меня были ассоциации со сборкой винограда в школе. После сбора я пришёл домой – а у меня виноградные грозди крутятся в голове. Так и здесь. У меня после выставки крутились иконы. Всё красиво, всё прекрасно, всё люблю. Но особенно меня поразили две иконы – Сергия Радонежского и Никона Радонежского – в живописной манере написаны, как писали в XIX веке, в русской Академии. До сих пор помню выражение лица Никона. Фантастически. Тайная живопись, я её так называю, реалистическое письмо, но с таким отбором – теневые стороны не перегружены, глаза в глубине, игра света, настолько передан объём… Фантастика! Долго не мог забыть. Вот это живопись! Сейчас так никто не пишет. Пересолят, передавят и получатся намётки… Раньше ученики учились. Всё делали с таким тактом.

Такт чувствуется в Ваших иконах.
Я вообще ругаю свои работы. Но, признаюсь, одна мне очень нравится. В Нещерове, под Киевом, в нижнем храме я написал икону Богородицы с младенцем. Младенец прижался к Богородице. У Богородицы глаза скорбные. А младенец… Я когда писал младенца, получал огромное удовольствие. Я на сына своего смотрел, когда он спал, маленький. Я его постоянно укладывал, нянчил его. У меня с сыном сильная связь. Смотрю, он в кроватке лежит на боку, и такая щёчка пухлая, носик такой, лобик гладенький. И я как пошёл… Как на лике Спасителя на Византийских иконах. И я понял, они видели, как было в натуре. У них живые иконы. Они отмечали эту живость. Я взял карандаш, быстро зарисовал. Я ключик искал. Хоп, я поймал – щёчка, носик, лобик, маленький подбородок… Это очень полезно делать зарисовки, это возможность отыскать ключик.
Важно всё сделать на уровне. Нельзя игнорировать шрифты, это тоже часть иконы. Мастер напишет буквы как следует, и они будут поддерживать всю композицию. Буквы – это орнамент.

Можно молиться, как древние христиане молились, без икон. У них их просто не было. Икона – это как вдохновляющий момент

Для чего нужна икона?
Для молитвы. Можно обойтись и без иконы. Всё ж не сошлось на них. Можно молиться, как древние христиане молились, без икон. У них их просто не было. Икона – это вдохновляющий момент, как чётки. Это призыв к молитве. Например, сплели мне сёстры из монастыря чётки, висят они у меня. Глядя на них, приходят мысли (ассоциативный ряд): чётки, история, когда я их держал. Икона вас призывает, возбуждает к молитве. Но вы можете и без неё. Вы же не рассматриваете, какие щёки у Спасителя: у Вас нет чувственных моментов и не должно быть.
Поэтому язык иконы должен раскрыть многие тонкости человеческой души, незатронутые струны. Если подобрал ключики иконописец, или ему было открыто это, то и открыл он чьё-то сердце с помощью такого видения, своего мастерства.

Ему это не принадлежит, иконописцу. Это всё божественное проявление. Но даётся оно открыто, легко – за любовь. Если человек открыт и ревностно к делу относится и бескорыстно – ему всё даётся. Этот закон действует не только в иконописи. Сколько просишь – столько и даётся. Перестал просить – не даётся. Всё просто. Люби, гори и делай.
Вот я с восьмого класса пишу иконы. А влюблён в это до сих пор.
Вы очень искренний человек, это редкость.
Иконы вынуждают быть искренним. Иначе не напишешь.

Источник http://liskinet.ru/lica/188-aborkin.html

http://aborkin.ru/ikona.html - иконы этого автора

Николай Аборкин: Иконопись - это служение Богу и людямЧем отличается живописец от иконописца? У живописца в подмастерьях Муза, а иконописец - сам подмастерье. У Бога.
Николай Аборкин об этих различиях может рассуждать авторитетно. Поскольку в свое время успел попробовать себя в качестве пейзажиста. Однако земной природе предпочел красоты небесные.

- Первые шаги к принятию этого решения я сделал еще в 18 лет, - вспоминает Николай Иванович.
- В Лисках в то время всего-то одна церковь была - Покровская.

И интересовала она меня на тот момент исключительно как своего рода памятник истории - ведь я с детства был увлечен рисованием, окончил изостудию и работал художником-оформителем в Доме культуры. Вот и решил наведаться в храм, на иконы посмотреть...
Юного прихожанина сразу приметил настоятель. И между молодым художником и священником завязалась беседа. О многом говорили, всего и не упомнишь теперь. И тот долгий разговор стал началом долгого пути. К Богу.
- Раз рисовать умеешь, то и отреставрировать иконы сможешь, - справедливо предположил отец Федор. И юный художник взялся за дело. Тем более, что изображение Богородицы на фасаде здания церкви совсем поблекло от времени.
- На работу ушло у меня около трех месяцев, - вспоминает реставратор.
День за днем – и потускневший лик вновь засиял неземной красотой.
Так 18-летний Николай Абокин распахнул для себя свое первое оконце в небо. Распахнул и на время о нем забыл...
- Причем на время – это мягко сказано, - смеется Николай Иванович. – На долгие годы.
Первые взрослые шаги по жизни, поступление на исторический факультет Воронежского государственного пединститута, женитьба, рождение сына Эдика – каких только значительных событий не случилось в ту далекую пору...
Именно срочная служба и положила начало военной карьере Аборкина. Ему предлагали остаться в столице офицером по охране посольств, но он все же решил вернуться в родной город. Где продолжил службу уже в должности заместителя начальника
военизированной пожарной части и поступил заочно в Харьковское военное пожарное училище.
- И вот тут опять судьбоносное стечение обстоятельств, но я больше склонен называть это волей Божьей, - комментирует Аборкин.
Дело в том, что Покровский храм я должен был проверять по пожарной безопасности как объект с массовым пребыванием людей. Вот так я и начал снова ходить в церковь. Постепенно служебный долг сменился духовной потребностью. И я продолжал посещать храм, занимая уже другую должность – помощника главы районной администрации.
В 94-м Аборкин впервые съездил в Задонский монастырь. Посетил святые места. И эта поездка произвела на него неизгладимое впечатление. Художнику-любителю вновь захотелось взяться за кисть. Вот только писать он начал уже не пейзажи...
- Задонск меня не просто в люди вывел, он меня вновь к вере привел и к иконописанию, - говорит Аборкин.
И в словах этих сомневаться не приходится. Уже два года спустя была готова первая икона - Казанской Божьей Матери.
- Почему именно Казанской? Да все очень просто, - объясняет Николай Иванович. – Это ведь один из самых любимых образов православной Руси, образ извечной заступницы русского народа.
Лик Богоматери, исполненный в живописном Афонском стиле, теперь озаряет своим тихим светом прихожан молебного дома в селе Средний Икорец. Дома у Николая Ивановича – лишь незначительное число написанных им икон. Все его творения находятся в церквах города и района. 12 икон размером метр на семьдесят сантиметров уже украсили собой четыре Лискинских храма и пять церквей в районе. В ноябре 2013 года он закончил написание иконы Пресвятой Богородицы “Скоропослушница”.

Икона Пресвятой Богородицы “Скоропослушница”Скоропослушница - означает «являющая скорую помощь всем, с молитвой к ней притекающим».
Возможно, именно поэтому сусальным золотом покрыт здесь весь фон, на котором изображена Богоматерь, а не только нимб, как это было раньше.
Стало наградой для Аборкина чудо, свершившееся еще не в храме, а в его собственной квартире.
- В 2008 году написанная мной с Божией помощью икона Казанской Пресвятой Богородицы замироточила у меня дома – из глаз Богородицы потекло масло и застыло, - рассказывает Николай Иванович. – Сейчас эта икона находится в Песковатском храме Новомучеников Воронежских и, по свидетельству прихожан, молитвы, обращенные к ней, приносят исцеление и помощь в делах. О чем свидетельствуют многочисленные золотые и серебряные цепочки, крестики и даже золоьые перстни, которые прихожане по обычаю оставляют у образов, услышавших и исполнивших их молитвы...
- В иконописи ни в коем случае нельзя торопиться, - со знанием дела говорит Аборкин. – Техника здесь такова, что виден любой и мазок и промах, поэтому иконы пишутся долго и тщательно. В среднем на каждую приходится около года кропотливой работы. Чтение молитв, духовное очищение – все это неотъемлемые элементы творческого процесса. Ведь иконы пишутся не сколько кистью, сколько душой мастера.
- Кроме того, приступая к непростому делу нужно непременно взять благословение у батюшки, - продолжает Аборкин.
В числе священнослужителей, благословивших лискинского иконописца, - архиепископ Липецкий и Задонский Высокопреосвященнейший Никон, наместник Свято-Успенской Святогорской Лавры, викарий Донецкой епархии, архиепископ Арсений Святогорский и прочие.
- Каждый из них, несмотря на высокий сан, пишет иконы, - рассказывает Аборкин. – И каждый, конечно же, поучаствовал в моем духовном становлении. Кроме того, посчастливилось поучиться мне и у таких мастеров иконописи, как Людмила Паршина, написавшая большую часть икон для Собора Владимирской иконы Божьей Матери, у воронежского иконописца Людмилы Гетмановой, чьи работы сейчас находятся в Троице-Сергиевском храме села Тресоруково.
В дальнейшем по благословению и духовному наставничеству Благочинного Лискинского церковного округа митрофорного протоирея Василия Вылуска Николай Иванович и продолжает писать иконы.
Но самого главного своего учителя и наставника Николай Аборкин видит, конечно же, в Боге. Именно поэтому и стоял Николай Иванович у истоков строительства, пожалуй, главной из красот Лискинской земли – Собора Владимирской иконы Божьей Матери. Причем привлек к этому богоугодному делу и своего младшего брата – генерал-майора МЧС Владимира Ивановича Аборкина. Который, будучи на тот момент начальником Главного управления по делам ГОЧС, заместителем главы администрации Липецкой области, пожертвовал на фундамент Собора 31 тонну высококачественного цемента.
- Я благодарен Господу Богу за то, что Он дал мне дар иконописания и веру, за способность делиться этой верой с дру­гими через свои работы. И если, глядя на написанную мной с Божией помощью икону, кто-то обретает утешение, помощь, я не зря живу на этом свете. В этом высший смысл для любого православного.
Оставив громкие слова в стороне, можно сказать и проще. Чудеса случаются с теми, кто верит не в них, а в Бога.
- Для меня чудо – это каждый восход солнца. Каждый прожитый день. Каждый взгляд моей любимой внучки Настеньки, ученицы школы No 41, рождения которой мы ждали как настоящего чуда, и ведь свершилось – растет помощница! – улыбается счастливый дедушка.
...Смотрит с завершенной иконы Богородица, словно вглядываясь в иконописца. С каждой прописанной деталью лик ее все совершеннее.
- Но в этом не моя заслуга, - уверен иконописец.
- Повторяя слова Преподобного Андрея Рублева, иконописца, скажу: «Мы лишь подмастерья у Бога». Иконопись – это не самовыражение, а служение Богу и людям.

Журнал "Лиски" - февраль 2014г.

Источник http://cdnmg.static1.rtr-vesti.ru/doc.html?id=519155&cid=460

В сентябре Казанскому собору Петербурга исполнится 200 лет. К юбилею храм отреставрируют. Главная задача реставраторов – восстановление иконостаса алтаря северного придела собора. В свое время, когда в храме располагался музей религии и атеизма, иконостас был полностью утрачен.

Реставрация Казанского собора для православного Петербурга - событие важное. Главный храм дома Романовых, двойник собора Святого Петра в Риме после революции был разграблен. Исчез драгоценный иконостас, отлитый из сорока пудов чистого серебра, были вывезены драгоценные иконы, написанные Брюлловым и Боровиковским, а в самом соборе был отрыт музей религии и атеизма.

"Собор был разрушен в 20-30-х годах. Все было вывезено, интерьер был пустой. Здесь стояли римские божки, из глины слепленные, и было капище идольское", - говорит настоятель Казанского кафедрального собора, протоиерей Павел Красноцветов.

Несколько лет назад Казанский собор вернули Русской Православной Церкви. На проекте реставрации рукой митрополита Петербургского и Ладожского Владимира написано - "Утверждаю". К 200-летию храма полностью восстановят иконостас - его северный придел.

"Этого ничего сейчас нет, это все фанерное. Но оно идентично приделу южному, хотя там тоже не сохранилось ни арки, ни некоторых деталей. Приходится заново создавать арку", - говорит реставратор, скульптор-орнаменталист Александр Севастьянов.

Реставратор, как переводчик, не должен допускать ошибок, чтобы не изменить смысл сказанного архитектором. Александр Севастьянов уже больше десяти лет восстанавливает Казанский собор и ни разу не изменил этому принципу.

Иконостас Казанского собора восстанавливают по фотографиям 1909 и 1911 годов. Снимки укрупняют, чтобы можно было увидеть каждую деталь и после этого восстановить утраченные фрагменты.

Блестящее завершение реставрации - золочение иконостаса. Художники аккуратно укладывают тонкие воздушные слои сусального золота на объемный рисунок. В сентябре северный придел будет готов. К этому времени завершится еще один очень важный этап работ - реставрация фасада. Колонны Казанского собора моют натуральным детским мылом и жесткими волосяными щетками. Ручная работа - требование главного реставратора.

"Камень пористый, это пудожский туф. И, естественно, вся грязь и копоть под действием атмосферы глубоко проникает в поры, и их приходится оттуда вымывать разными способами", - поясняет архитектор-реставратор Марк Коляда.

Сколы и трещины укрепляют специальной мастикой. Потом камень подкрасят известковым молоком, появится теплый бежевый оттенок. Всего отремонтируют 40 колонн - только те, что стоят в первом ряду. На остальные нет денег. Священнослужители с неохотой говорят о смете строительных работ. После пережитого в советские годы они рады любой помощи от государства. А вот архитекторы не постеснялись назвать цифры: выделено почти 50 миллионов рублей, а надо – 2,5 миллиарда! Надеялись, что юбилей станет поводом для полноценной реставрации, но, видимо, 200-летие Казанский кафедральный собор встретит лишь с обновленными фасадами.

Articles View Hits
34581

доска объявлений