К. Мацан

— Ну вот мы сегодня говорим о традиции русской живописи, о живописи и иконописи, и размышляем — был разрыв, не было разрыва традиции. Кстати, мне кажется, вот Ирина Константиновна в одной фразе, наверное, неслучайно сформулировала, что такое традиция, в которой есть одновременно и новизна, и преемственность. Это вы сказали, по-моему, про одну из работ Соколова, что про нее сотрудники музея говорят, что это копия, но не копия. Вот копия, которая не копия, в которой одновременно есть и вдохновение от прошлого, и свой авторский взгляд, вот это и есть традиция настоящая, которая живая, которая передача огня, а не поклонение пеплу. Но вот промыслительно, что перед нашей беседой мне попалась ваша статья про парижскую школу живописи, про тех русских эмигрантов, которые в эмиграции заново переосмысляли для себя иконопись — мать Мария (Скобцова), Юлия Николаевна Рейтлингер, Мария Струве — и вы про них тоже очень интересно пишете и рассказываете. И вот в контексте нашего разговора, насколько вот та школа, может быть, уже в 90-е годы, когда границы были открыты, проникала сюда? Насколько это звено, которое в середине XX века все-таки существовало, и не было полного разрыва?

И. Языкова

— Ну вы знаете, действительно парижская школа невероятно интересна вот этим переосмыслением традиции в новых условиях, в новом контексте. Но я бы сказала так, что уроки парижской школы не были усвоены у нас. К сожалению, нет. Хотя, скажем, Юлия Николаевна Рейтлингер, она же вернулась. Вернулась, и здесь, в сложных условиях — она вернулась в середине 50-х годов, умерла в 88-м году, то есть много довольно прожила здесь, да, 30 лет, и она писала иконы. Но они, конечно, были, она хотела расписывать храмы, но тогда было невозможно, но иконы она писала для своих близких, для своего духовного отца, которого она обрела в лице Александра Меня. Потому что ее духовный отец, Сергий Булгаков, в 44 году умер и вот ее, значит, благословил вернуться на родину. Для храмов каких-то таких, ну небольших, бедных храмов там, может быть, она писала, но в основном для домашний молитвы. И она, конечно, не была особенно известна, хотя у нее было несколько учеников, ну или девочек, которые там за ней последние годы ухаживали и, в общем, как-то пытались перенять ее манеру. Иконы матери Марии довольно поздно у нас открыли. Иконы Григория Круга, самого, я считаю, выдающегося иконописца русской эмиграции. Я помню, что я первую лекцию услышала в музее Рублева — там были иногда такие закрытые лекции для своих, когда я была студенткой, вот где-то на рубеже 70–80-х годов. Валерий Николаевич Сергеев, такой был сотрудник, вот он книжку про Андрея Рублева написал в ЖЗЛ. Очень хороший человек, Царство ему Небесное, вот он старался про это все рассказать, хотя бы искусствоведам, хотя бы студентам, хотя бы кому-то. Но когда началось у нас массовое восстановление храмов, к сожалению, почти никто не обращался к парижской школе. Мне это очень жалко, потому что их свобода нам бы пригодилась. У нас как-то пошло больше вот в такую копийность, в повторение деталей, вот в возрождение скорее формы, чем содержания. Вот те иконописцы, которых я называла, вот круг архимандрита Зинона, которые ему помогали в Даниловом монастыре и другие, вот они все-таки шли по пути художественного и богословского восстановления иконы, что очень важно. Я вот несколько лет преподавала иконописцам — тогда еще был такой факультет, потом как-то его упразднили, в Иоанно-Богословском институте православном, и я читала большой курс, именно богословие иконы. И там уже приходили учиться люди, которые уже писали иконы, и они говорят: нам никто никогда этого не говорил. Ну я не говорю там, в Лавре — конечно, наша ведущая школа и, может быть, в Свято-Тихоновском институте все-таки богословский подход преподают. Но так, в целом, вот иконописные школы, иконописные мастерские, где люди просто вот ремесло постигают, там ничего не говорят про это. А это значит, люди обречены на просто вот копирование как повторение, и они ничего нового тогда не могут создать.

К. Мацан

— Ну вот, может быть, будет интересно после небольшой паузы к этой теме еще как-то обратиться и узнать у вас, что еще можно увидеть в иконе, помимо красок и красоты, вот то самое богословское содержание. Не нужно пугаться слова «богословие», это не какие-то дремучие академические штудии, это про содержание того, что говорит икона нам о нас и о нашей вере, и мы к этому разговору вернемся. У нас сегодня в гостях Ирина Константиновна Языкова, искусствовед, кандидат культурологии и директор Библейско-богословского института святого апостола Андрея, член экспертного совета по церковному искусству, архитектуре и реставрации при Московской Патриархии. В студии Алла Митрофанова, я Константин Мацан. Не переключайтесь.

К. Мацан

— Еще раз добрый «Светлый вечер», дорогие слушатели. Константин Мацан, я Алла Митрофанова. И напоминаю, что в гостях у нас сегодня Ирина Константиновна Языкова, искусствовед, культуролог, член экспертного совета по церковному искусству, архитектуре и реставрации при Московской Патриархии. Говорим мы сегодня о возрождающейся в России иконописной традиции, о том, как это все начиналось в 80-е и 90-е годы, какие выдающиеся имена появились у нас сейчас. Вот именно такая формулировка: выдающиеся имена. Мы привыкли как-то в глубину веков смотреть и видеть там шедевры, не замечая того, что создают наши современники. А наши современники, если в них соединяется вот этот божественный дар художественного творчества и их собственное богословие, то есть горение сердца, горение души навстречу Богу, результаты могут быть невероятными, космическими, я бы сказала. Вот в противопоставление хаосу, да, космос как противопоставление хаосу. Ирина Константиновна, а вот Костя, мне кажется, очень важный вектор дальнейшему ходу нашего разговора задал, когда сказал, упомянул об этом измерении, богословском измерении внутри иконы. Мы все-таки икону воспринимаем не только как иллюстрацию к евангельским событиям, или ветхозаветным событиям, или событиям из жизни тех или иных святых, мы воспринимаем икону как путь, размышление и, может быть, отчасти и поиск самого автора, который этот образ создавал. Вот в чем это измерение богословское все-таки, как его распознать? И что оно нам может рассказать о нас самих?

И. Языкова

— Ну, безусловно, икона, она ведь, как Флоренский говорил, она или больше произведения искусства или меньше. То есть если она вот настоящая, то это не только произведение, это больше, то есть в нем действительно заложен огромный богословский смыл и так далее. И может быть простая там иконочка там какого-то богомаза, но выполненная с молитвой, с углублением в смысл и так далее, и может быть, это не шедевр, ну это меньше, чем искусство, но это все равно икона, потому что она несет эти вечные смыслы. Ведь икона и рождалась не просто как украшение храма или там иллюстрация какая-то, она и рождалась как богословие в красках — это богословский язык Церкви, вот так Церковь говорит о своей вере. Если мы верим в Господа Иисуса Христа, Который совершенный Бог и совершенный Человек, по известной, да, халкидонской формуле, то мы и изображаем Его по человеческому естеству, а Его Божественные атрибуты, они все в символах зашифрованы — там нимб, там благословляющий жест, там одежда соответствующая и так далее. Конечно, это определенный язык, которому стоит учиться. Когда-то он постигался, ну как и сама вера, с детства, когда люди, не имея возможности там читать Священное Писание, постигали там Священное Писание по фрескам. Библия для неграмотных, церковное искусство как Библия для неграмотных — это известное изречение отцов для средневековья работает. Но сегодня вроде все грамотные, хотя далеко не все читают Священное Писание. Но помимо сюжетики, да, там много именно такого, что показывает нам иную реальность, дает нам другую оптику на этот мир. Потому что это мир, где есть свет, но нет тьмы, где есть любовь, но нет ненависти, где есть победа жизни над смертью. Потому что все иконы — это прежде всего иконы о Воскресении, о том Царстве Божием, в котором уже просияли святые, да, что святой — это не портрет, да, у него есть какие-то портретные характеристики, но это не портрет жившего когда-то человека, а это вот тот человек, который любим Богом, принят у Бога, который угодил Богу (Божии угодники мы называем, да), который вошел в Царствие Божие, просиял этим светом, да. Вы свет мира, Я свет миру, — Господь говорил, да, — вот это все показано в иконе. Конечно, может быть, современному человеку это понять труднее, потому что мы существуем в другом контексте. А средневековый человек это сразу улавливал. У него не было такой большой информации, поэтому, когда он приходит в храм, он действительно ощущал себя, как послы князя Владимира, да: не знаем, где мы были, на небе или на земле, но точно там Бог пребывает с человеком. Сегодня у человека большой шум вокруг, и ему трудно переключиться. Поэтому сегодняшнему человеку, может быть, даже объяснять надо — собственно, чем я постоянно и занимаюсь, это я объясняю язык иконы — древний, новый и так далее. И почему мне и обидно, что человек часто копирует икону, переносит какие-то детали, не понимая, что за ними стоит. Это как все равно переписывать незнакомый язык — ты все равно сделаешь ошибку. Поэтому в современных иконах я часто вижу много ошибок. А человек говорит: там так вот, я на картинке увидел, там же все так, ну почему вы мне говорите...

К. Мацан

— Например? Нимб не такой — не того цвета, не той формы? Что такое, пример ошибки?

И. Языкова

— Даже не в этом дело, понимаете. Ну например, я расскажу курьезный случай.

К. Мацан

— Да, давайте.

И. Языкова

— Не буду называть епархию, но мы как-то сидели — меня пригласили читать лекции там в семинарии, и потом обед был у архиерея, и мы сидели в епархиальном доме, и так красиво было все расписано. Я так, ну пока разговор идет, я так, конечно, наблюдаю. И вдруг я вижу — значит, хороший сюжет: Христос проклинает смоковницу — и у Него, Он делает этот жест левой рукой. Ну благословляющий жест или любой жест Спасителя — это жест всегда правой руки. Я говорю: что это у вас такое? А, это иконописцы, они взяли и, наверное, перевернули проорись, потому что к стене, к двери надо было вот в эту сторону.

А. Митрофанова

— Понятно.

И. Языкова

— Ну такой дизайнерский ход: хорошо бы, чтобы Христос в эту сторону смотрел, а не в эту, потому что там угол.

А. Митрофанова

— Там не уместится.

И. Языкова

— Да, там не уместится. Понимаете, это просто вот курьезный случай, но таких случаев много, когда человек не задумывается, почему сделано так. Если бы он знал, почему это сделано так, он бы и прорись по-другому построил и вообще сам бы нарисовал, а не через проорись все делал. Сейчас вообще человек, который с прорисью работает — значит, он просто не умеет рисовать. Вот бывают такие смешные случаи. Или, например, тоже листаю альбома нашего знаменитого одного академика (тоже не буду называть имя), который расписывал там храмы в Сербии и так далее. И вдруг я смотрю — какая-то женщина, у которой нимб почему-то с такими ленточками. А это тороки — это то, что у архангелов только бывает. А это, читаю — там местная святая, какая-то Милица такая-то, недавно канонизированная святая. Ну я понимаю, что, может быть, сербская женщина и носила когда-то ленточки, да, там в волосах. Но это символ ангельский — это тороки, которые обозначают их всевидение и всеслышание. И вот такие ленточки в волосах — это только в иконографии принадлежит ангелам. А ему показалось, что это красиво: у женщины ленточки в волосах. Ну вот, понимаете, такие вещи, они, может быть, не замечаются обычным человеком, но они курьезны, потому что иконописец это должен знать.

• < Prev
• Next >