А.К.: Уже после войны начинается богословское продвижение иконы, например известная книга В. Лосского и Л. Успенского.

И.Я.: Лосский и Успенский написали книгу не для своих, православных, а для западного читателя, по-французски. Потом она была переведена на английский и другие языки. У нас ее перевели только в 1990-е годы. Также были изданы, сначала по-французски, лекции Успенского, которые он читал в парижском Институте св. Дионисия, но еще раньше, в 1931 г., о. Сергий Булгаков опубликовал небольшую книгу «Икона и иконопочитание», которую тоже можно поставить в ряд трудов по зародившемуся в начале ХХ в. богословию иконы.

А.К.: Кроме того, на Запад стали попадать советские альбомы и исследования с репродукциями икон.

И.Я.: Да, но это было уже в 1970-е годы, когда шел интенсивный научный обмен. Когда я училась в университете, то О. С. Попова рассказывала нам, как она ездила в американский центр Дамбартон-Окс (Dumbarton Oaks) в Гарварде, а сюда приезжали такие ученые, как о. Иоанн Мейендорф, сербские исследователи. Действительно, наши книги по искусству очень ценились, потому что это были не только репродукции, но и глубокие исследования.

А.К.: На экуменической волне католики тоже стали продвигать эту тему? Уже после Второго Ватиканского собора 1960-х.

И.Я.: Думаю, еще раньше, потому что католики заинтересовались православием, православным богословием с подачи эмигрантов – того же Бердяева, в доме которого бывали французские философы и богословы Ж. Маритен, Э. Мунье, Г. Марсель и др. Кроме того, на Западе уже появлялись местные иконописцы. Большую роль сыграл центр Св. Георгия в Медоне, организованный католиками восточного обряда, – здесь с 1959 г. была мастерская Игоря (Эгона) Сендлера, где он сам писал иконы и учил других.

А.К.: Что можно сказать о творчестве Григория Круга: это новая иконопись, своеобразный «модерн», или он все-таки держался в канонических рамках? Спрашиваю в связи с тем, что еще в позднесоветское время, а потом в постсоветское у нас сложилось представление, что иконы надо писать в соответствии с древним каноном, по древним образцам. Новым иконописцам это удавалось по-разному, но установка была против любых новшеств, против всякого «экспрессионизма». Когда на фоне этой установки смотришь на иконы Круга, возникает мысль, что это что-то другое, какой-то «Серебряный век». Насколько он традиционен, а насколько инновационен?

И.Я.: На мой взгляд, Григорий Круг – лучший иконописец эмиграции, потому что он смог соединить достижения русского модерна и древней иконописи. Сам он не считал себя новатором, был очень консервативным художником, вообще консервативным человеком. Правда, он был человеком странным, немного юродивым: с одной стороны, не хотел электричества в своем монастыре, а с другой – писал иконы по ночам под музыку Баха. Был музыкально одаренным, в молодости ему прочили карьеру пианиста. Его светские работы великолепны. В 2019 г. прошла его огромная выставка в Париже, в русском храме на Бранли, которая показала, что Григорий Круг был гениальным художником и иконописцем. С одной стороны, он очень хотел быть как древние мастера, и в своих записках («Мысли об иконе») он все время говорит о древности, с другой – как настоящий художник, он не мог просто копировать и не добавлять своего, поэтому все время экспериментировал, что-то искал, добавлял, начиная от технологии и заканчивая стилем. Одна из последних его работ – роспись Казанского скита в Муазне-ле-Гран – просто потрясающая. Это монастырь в 70 км от Парижа, где в 1938 г. поселились три русские монахини, ушедшие из общины матери Марии (Скобцовой). Туда был назначен священником иеромонах Евфимий Вендт, он сам построил там храм из камней, которые собирал в округе, выкапывая из земли, причем строил по плану, основанному на софиологической теории о. Сергия Булгакова. Это такое странное сооружение, где нет ни одного прямого угла, треугольные окна на сводах и т. д. Для росписи такого неординарного храма нужен был неординарный художник. Им оказался Григорий Круг, создавший там гениальные фрески – легкие, прозрачные, почти акварельные, с неземными фигурами святых, с вьющимися растениями.

Конечно, Круг очень мистичен – он не относился к иконописанию просто как к ремеслу. Скажем, Леонид Успенский, его друг и известный иконописец русского зарубежья, «головной» человек, был лучшим резчиком, чем иконописцем. Иконы у него правильные, но сухие, рассудочные, а у Круга каждая икона – это песня. Он переработал все, что знал, – весь модерн, всю иконописную традицию, но у него, конечно, много от наследия модерна. Главное – это не о прошлом, а как раз о будущем. Мне очень жаль, что никто из наших иконописцев не воспользовался его наработками, но здесь надо быть конгениальным, потому что просто повторить Круга не получится. Как, собственно, и Рублёва...

• < Назад
• Вперёд >